13
/19
Владимир Маяковский до 1917 года
Ключевые события в жизни Маяковского до революции 1917 года и анализ трех типов риторической стратегии поэта-оратора на примере трех стихотворений.

По-настоящему сильный поэт

Сегодня мы с вами будем говорить о творчестве раннего Владимира Маяковского, т.е. о годах его творчества приблизительно от 1912 до 1917 года.

Маяковский – фигура не только сама по себе сложная, но и разговор о нем довольно сложен, хотя сейчас вести его немножко легче, чем это можно было делать десять или пятнадцать лет назад. Поскольку Маяковского, как писал Пастернак, насаждали в советское время «как картошку при Екатерине», т.е. насильственно заставляли читать, то к началу того, что сейчас называется перестройкой, к середине – концу 80-х годов, у интеллигенции, особенно оппозиционно настроенной, сложилось стойкое неприятие Маяковского как поэта.

Скажем, могу поделиться собственным преподавательским опытом: мне в начале 90-х годов молодым людям, студентам, приходилось объяснять, что вот несмотря на то, что Маяковский – такая советская икона, это действительно по-настоящему сильный поэт. Но, кажется, времена изменились, и сейчас мы имеем возможность спокойно читать Маяковского, для сегодняшнего студента советская эпоха не значит столько, сколько она значила для студентов начала 90-х годов, и мы можем поговорить о Маяковском как таковом. Попробуем, как мы обычно делаем, вывести некую формулу его творчества и, пользуясь ей как ключом, разобрать несколько текстов Маяковского.

Важные факты биографии

Для начала давайте коротко перечислим некоторые важные факты его биографии, чтобы потом к этому почти уже не возвращаться. Маяковский родился в 1893 году. Родился он, как и многие другие футуристы, не просто в глубокой, а в глубочайшей провинции Российской империи – в селе Багдади Кутаисской губернии. Мы с вами уже говорили, когда говорили о футуризме вообще, что это провинциальное происхождение и, следовательно, необходимость пробиваться сквозь толщу провинциальной закоснелости, заплесневелости многое определили в творчестве футуристов.

Учился Маяковский в Кутаиси, уже в городе, не в деревне, в гимназии, и в 1905 году принимал активное участие в беспорядках, которые по всей Российской империи творились. Кутаиси был городом грузинским, но и туда волна рабочего движения дохлестнула. Маяковский довольно активно в то время принимал участие в действиях студентов и школьников, гимназистов.

Более того, когда в 1908 году семья после трагической и нелепой смерти отца переселилась в Москву, Маяковский в этом же 1908 вступил в Российскую социал-демократическую рабочую партию (РСДРП) и даже некоторое время провел в тюрьме в качестве члена этой партии. Где, собственно говоря, он и начал писать стихи, судя по воспоминаниям, начитавшись поэтов-символистов старшего поколения – Бальмонта, Брюсова и других.

И тут, наверное, нужно сразу сделать акцент и сказать о том, что Маяковский был, конечно, политическим поэтом после Октябрьской революции, но, по-видимому, пребывание в тюрьме, сидение в тюрьме настолько ему не понравилось, настолько его эта несвобода сковала, что он на довольно долгое время от активной политической жизни отошел.

И как это ни удивительно нам сегодня, скажем, Валерий Яковлевич Брюсов уже после революции вступил в коммунистическую партию, был членом партии, а Маяковский, который действительно «всю свою звонкую силу поэта», как он сам говорил, отдавал революции, тем не менее формально большевиком, членом коммунистической партии не был. И вот, отказавшись от политической деятельности, Маяковский всего себя посвящает искусству.

Первоначально, мы с вами тоже об этом говорили, футуристы, особенно кубофутуристы, были не только поэтами, а они были и художниками, сегодня об этом нам еще предстоит немножко поговорить. Первоначально Маяковский тоже не собирается быть поэтом, он собирается быть художником. Он поступает сначала, в 1910 году, в мастерскую к художнику и замечательному педагогу Келину.

В 1911 году он поступает в фигурный класс Училища живописи, ваяния и зодчества, и там происходит важнейшее биографическое событие в жизни Маяковского: Маяковский осенью, в сентябре 1911 года знакомится там с Давидом Давидовичем Бурлюком, отцом русского футуризма, как он сам себя справедливо называл, чрезвычайно деятельным человеком, о котором мы с вами уже немножко говорили, когда говорили о футуризме и о Хлебникове. Маяковский мгновенно подпадает под влияние Бурлюка, начинает писать стихи и в 1912-1913 годах активнейшим образом участвует в артистической жизни Москвы и Санкт-Петербурга, курсирует из города в город.

И здесь нужно подивиться, полюбоваться на рифмы судьбы. Потому что рядом с Маяковским оказывается Велимир Хлебников, поэт, о котором мы с вами уже говорили. Эти поэты уважали друг друга, ревновали друг к другу, но, вообще говоря, трудно найти двух более непохожих авторов, чем Хлебников и Маяковский. Хлебников с его тихим голосом и Маяковский с его громоподобным басом. Хлебников, который не мог до конца ни одной строчки прочитать, и Маяковский, безусловно, наделенный выдающимся актерским темпераментом и внешними данными актера, поражавший читателей не только строками своих стихов, но и тем, как он их читал, и своим внешним видом тоже – об этом мы тоже сегодня немножко поговорим.

Но при этом, несмотря на такую очевидную разницу, общее у них было. Помимо интереса к языку, помимо попытки синтезировать живопись и поэзию, оба они, и Маяковский, и Хлебников, воспринимали себя как поэтов-пророков и ставили себе очень большие задачи, решить которые (мы с вами об этом уже говорили, сравнивая символистов и футуристов) нужно было сейчас, немедленно, сегодня. Повторю, мне кажется, это важно: если символисты хотели преобразить мир постепенно, шаг за шагом с помощью стихов, статей, собственного жизненного поведения, то футуристы требовали, хотели, чтобы мир был преображен немедленно, сейчас же. Это тоже очень важно понимать, когда мы читаем стихотворения Маяковского.

В 1913 году поэт выпускает свою маленькую книжечку стихов, которая называется «Я!». Тогда же он пишет драматическое произведение, трагедию в стихах, которая называется «Владимир Маяковский». В 1915 году выходит главная поэма дореволюционного Маяковского «Облако в штанах». И в 1916 году он выпускает наконец большую книгу стихов, первую свою значимую книгу, которая называется «Простое как мычание».

Поэт-оратор

Ну, вот мы с вами уже начали говорить о поэтике Маяковского так потихонечку, начали говорить о том, что он ощущает себя пророком. Но, может быть, еще точнее сказать, что он ощущает себя площадным оратором. На самом деле, и об этом написал еще замечательный филолог Григорий Осипович Винокур, о котором мы уже вспоминали в связи с Хлебниковым, Маяковский – и это и есть та формула, которой я предлагаю воспользоваться – есть «поэт-оратор, который толпе на площади возглашает новые истины». И это справедливо почти для всего его стихов. Это справедливо, между прочим, и для его любовной лирики тоже.

Что такое любовная лирика, любовное стихотворение? Это двое наедине друг с другом, никого лишнего нет, это нежные слова, которые никто не должен слышать… Так вот, Маяковский и с любимой разговаривает так, как будто он находится с ней на площади и вокруг огромное количество свидетелей. Я приведу только один пример, но пример очень выразительный. Уже после революции Маяковский напишет поэму, которая будет называться «Про это», т.е. про любовь. Эта поэма будет посвящена главной женщине в жизни Маяковского – Лиле Юрьевне Брик.

И когда Маяковский будет издавать эту поэму, он решится на небывало смелый шаг не только по тем временам, не только для 20-х годов, но и для сегодняшнего дня небывало смелый, я таких прецедентов знаю очень мало. По его наущению, по его идее художник Родченко сделает такие фотомонтажи, которые будут иллюстрировать книгу, и на этих фотографиях появится не какая-то условная женщина – на этих фотографиях будет изображена сама Лиля Юрьевна Брик. Вот вам, мне кажется, очень выразительный пример: любовные стихотворения, которые сопровождаются фотографиями того, кого поэт любит. Т.е. любовь выносится тоже на площадь, свидетелями любви становятся все.

Эта формула – «поэт-оратор» – может показаться метафорой, но это не совсем так, поскольку действительно она объясняет очень многие особенности поэтики Маяковского. Например, почему в произведениях Маяковского так много гипербол, т.е. преувеличений. Да потому, что когда ты говоришь с толпой на площади, то тем, кто стоит на дальнем конце этой площади, могут быть не видны маленькие предметы, которые ты показываешь, им нужно показывать плакаты, им нужно показывать огромные слова. Им нужно показывать огромные эмблемы.

Почему в поэзии Маяковского так много грубостей, так много слов, взятых из низового слоя языка? Потому что с толпой нужно разговаривать на ее языке. Если вы начнете с толпой разговаривать интеллигентским языком, то она быстро разбежится. Почему так много неточных рифм, перекореженных, скукоженных? Потому что при устном произнесении, а оратор свой монолог произносит, неточность этих рифм будет скрадываться.

Три группы ранних текстов

И как кажется, к этой формуле Винокура можно прибавить еще вот что. Если взять стихотворения раннего Маяковского, то их можно условно разбить на три большие группы. И разбивать их нужно будет следующим образом: в первую группу войдут те тексты, где Маяковский как раз и произносит свое новое слово, а толпа его слушает. Вторая группа стихотворений, очень большая – толпа не принимает это новое слово. Действительно, у Маяковского в стихах эта ситуация возникает постоянно: он что-то сказал, он, подобно Христу, пожертвовал собою ради людей, его жертва не принята. И довольно большая группа стихотворений Маяковского – это такая группа, где Маяковский проклинает толпу, где он, возвышаясь над людьми, плюет им в лицо, требует, чтобы этих людей вышвырнули из зала и т.д.

Здесь мы давайте вспомним о том, что футуризм – это авангардное движение, и о том, что авангард рассчитан на скандал, на провокацию. Действительно, довольно большое количество стихотворений Маяковского, раннего особенно, устроено таким вот образом, когда Маяковский возглашает: «…я захохочу и радостно плюну, // плюну в лицо вам». Ну, это как раз такой типический авангардный жест, жест-провокация, призванный вызвать не только сочувствие, но и возмущение, гнев, может быть, даже действительно какая-то часть публики покидала зал после этих слов.

И, наконец, третья группа стихотворений – это стихотворения, где Маяковский провозглашает новые истины, где толпа не принимает эти истины, а он продолжает этих людей, которые его освистали, которые его проклинают, все равно любить. Все равно продолжает им признаваться в любви. Понятно, что эта группа стихотворений как раз позволяет Маяковскому осторожно, а иногда и не осторожно, сопоставлять себя с Христом, который жертвовал собой за всех людей. Напомню, что поэма Маяковского «Облако в штанах» первоначально называлась «Тринадцатый апостол».

Анализ стихотворения «А вы могли бы?»

Вот теперь давайте с вами попробуем очень коротко, в силу необходимости, поговорить о трех знаменитых стихотворениях Маяковского, каждое из которых входит как раз в одну из этих групп, которые мы обозначили. И первым будет стихотворение, которым начинаются все почти сборники Маяковского, все избранные тома стихотворений Маяковского, которое многие из вас наверняка учили в школе. Стихотворение «А вы могли бы?».

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочёл я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?

Это стихотворение 1913 года, и оно настолько привычно для нас, мы так много раз его читали, что мы не очень вдумываемся в его смысл, мы не очень отдаем себе отчет, а что, собственно говоря, Маяковский этим стихотворением хочет сказать, о чем оно написано?

Давайте попробуем с вами в этом разобраться, и начнем с вами с ключевого слова первой строки, со слова «карту». Что, собственно говоря, обозначает это слово? Понятно, что первая ассоциация, которая приходит в голову, — это карта географическая, т.е. некоторый расчисленный порядок, который Маяковский нарушает. Дальше такое понимание этого образа подтверждается в стихотворении, потому что появятся «косые скулы океана» — это океан, изображенный на карте, мы правильно понимаем смысл этого слова.

Второе значение слова «карта», самое распространенное после географической – это игральная карта. Но, кажется, здесь оно как раз нерелевантно, здесь оно не очень работает. Конечно, можно сказать – «смазал карту», это действительно похоже на игральную карту. Конечно, возникает в финале стихотворения «ноктюрн СЫГРАТЬ могли бы», возникает это слово, как бы игральная карта. Но, кажется, все-таки ключевые образы стихотворения не очень монтируются с этим образом игральной карты.

А вот третье значение слова «карта», которое сейчас почти утеряно, а во время Маяковского было очень важным, — это значение «карта вин», или «карта блюд», т.е. то, что мы сегодня чаще всего называем словом «меню». Действительно, Маяковский очень часто в своих стихотворениях с ненавистью описывает, как люди жрут. Это слово Маяковского, не мое. Как они едят, как это неприятно. И неприятно это как раз почему: потому что это процесс, продолжающийся на протяжении всей жизни, процесс расчисленный. И вот Маяковский, собственно говоря, что делает… Давайте теперь, помня об этих двух значениях – «географическая карта» и «карта блюд», перечитаем еще раз эти строчки.

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.

Давайте сначала обратим внимание на две последние строчки. Мне кажется, когда мы подставляем эти два значения, эти строки становятся понятными. Что сделал Маяковский? Он на блюде студня, т.е. на том, что входит в привычную ресторанную карту блюд, он эту ресторанную карту превращает в карту географическую. Т.е. он малое делает большим, привычное, обыденное делает романтическим, огромным.

И давайте обратим внимание на еще один жест, который делает Маяковский. Это как раз авангардный, провокационный жест: «…плеснувши краску из стакана». Давайте представим себе эту географическую карту с неподвижными, расчисленными материками, и представим, что на эту карту выплескивается краска, и на карте появляется новый материк, новое пятно. Причем если мы выплеснем на карту краску из стакана, что с ней произойдет? Она потечет. Т.е. Маяковский изображает – теперь мы можем сделать такой промежуточный вывод – как неожиданное, текучее, огромное врывается в нашу обыденную, расчисленную, неподвижную жизнь.

И дальше в его стихотворении возникает образ жестяной рыбы: «На чешуе жестяной рыбы // прочёл я зовы новых губ». Это тоже довольно сложный образ. Давайте попробуем его объяснить. Во-первых, давайте увидим, что этот образ – рыбы – собственно говоря, входит в семантическое поле обеих этих карт. С одной стороны, рыба – это то, что живет в океане, см. «географическая карта», с другой стороны, рыба – это то, что едят, см. «карта блюд». Т.е. логическим образом это возникает.

Но вопрос, который стоит себе задать – а что это за жестяная рыба, что подразумевает здесь Маяковский? И здесь, я думаю, необходимо совершить такой сверх-сверх-сверхкраткий экскурс в тогдашнюю историю футуризма. Дело в том, что приятель Маяковского Илья Зданевич как раз в этом самом 1913 году вместе со своим товарищем, искусствоведом Ле-Дантю устраивает в Москве выставку великого грузинского художника-примитивиста Нико Пиросманишвили (иногда его называли Пиросмани).

Кто такой был Пиросманишвили? Это был художник, который в самом Тифлисе, т.е. в Тбилиси, в том городе, где он писал, не воспринимался большинством публики как художник. Это был ремесленник, который писал вывески, картины для духанов, для трактиров, т.е. это не воспринималось как искусство. Зданевич приехал в Тифлис, был поражен уровнем работ Пиросманишвили, приехал, забрал эти картины из Тифлиса и привез их в Москву.

И это событие, еще раз повторяю, – одновременное написанию вот этого стихотворения Маяковского. По-видимому, речь идет ни больше ни меньше как о жестяных вывесках, скажем, о вывеске, на которой нарисована рыба. И встык со стихотворением «А вы могли бы?» в книгах Маяковского печаталось стихотворение, которое так и называлось – «Вывеска». Напомню: «Читайте железные книги…» — т.е. это и есть те самые вывески, читайте – губами, у Маяковского «…прочел я зовы новых губ». «…Под флейту золоченой буквы // Полезут копченые сиги // И златокудрые брюквы».

Вот, собственно говоря, мы ключ и получили. Как известно, сиг – это и есть рыба. Т.е. вывеска, на которой изображается рыба сиг, или какая-нибудь другая рыба – вот эту вывеску Маяковский и видит, об этой вывеске он и говорит. То, что было принято считать не искусством, то, что было принято считать знаком быта, теперь, в его поэзии, в новой поэзии, стало настоящим большим искусством. Это и картины Пиросманишвили, и это стихотворение, которое мы сейчас с вами разбираем.

И заканчивается стихотворение следующим образом: «А вы // Ноктюрн сыграть // Могли бы // На флейте водосточных труб?». И здесь обратим в первую очередь внимание на то, что Маяковский, как он замечательно умел это делать, опять использует образ, связанный с водой. У него началось с океана, потом была рыба, теперь – водосточные трубы.

А что значат эти строки? Ну, во-первых, Маяковский использует очень удачный – он тоже прекрасно умел это делать – визуальный образ. Действительно, водосточная труба, как и флейта, состоит из таких железных колен, которые соединяются друг с другом, по этим коленам, по этой трубе течет дождь, и в этом дожде, в том, что вообще никакого отношения не имеет к искусству, Маяковский предлагает услышать новую музыку.

Более того, тот, кто сможет играть на флейте водосточных труб, — это очень большой, очень высокий человек. Вспомним, что «на блюде студня» предлагалось увидеть «косые скулы океана», т.е. уже был этот очень важный мотив – «маленькое становится огромным». И вот теперь представьте себе огромного, высокого Маяковского, который стоит на эстраде и читает это стихотворение.

И он предлагает публике взглянуть на бытовое, на то, что искусством не считается, как на искусство, и если уж вы сможете, вы станете такими же красивыми – вспомните слова Маяковского: «красивый, двадцатидвухлетний», – такими же прекрасными, такими же мудрыми, как тот, кто написал это стихотворение. Это стихотворение, напомню, входит в относительно небольшую группу таких доброжелательных стихотворений Маяковского: «а вы могли бы», он предлагает публике суметь посмотреть на мир новым футуристическим зрением.

Анализ стихотворения «Вам»

А вот когда публика не соглашается, ей посвящается стихотворение вот такого типа, как стихотворение «Вам», одно из самых скандальных стихотворений раннего Маяковского, стихотворение 1815 года. Напомню его текст.

«Вам»

Вам, проживающим за оргией оргию,
имеющим ванную и теплый клозет!
Как вам не стыдно о представленных к Георгию
вычитывать из столбцов газет?

Знаете ли вы, бездарные, многие,
думающие нажраться лучше как,-
может быть, сейчас бомбой ноги
выдрало у Петрова поручика?..

Если он приведенный на убой,
вдруг увидел, израненный,
как вы измазанной в котлете губой
похотливо напеваете Северянина!

Вам ли, любящим баб да блюда,
жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре блядям буду
подавать ананасную воду!

Ну, вот это стихотворение эпатажное, это стихотворение-провокация, и, скажем, Виктор Борисович Шкловский вспоминает, как в «Бродячей собаке», когда Маяковский читал это стихотворение, обращаясь к публике, собственно, к этим самым «вам», некоторые женщины падали в обморок. Не знаю, может быть, Шкловский, который перед Маяковским стоял на коленях всегда, несколько преувеличивает, но эффект действительно он описывает правильно. На это и было рассчитано. Интереснее опять разобраться с тем, о чем, собственно говоря, это стихотворение написано, какова его тема, в чем Маяковский этих самых «вас», т.е. окружающих его людей, обвиняет.

Нужно, конечно, посмотреть на дату этого стихотворения. 1915 год – уже идет Первая мировая война. Маяковский сначала призван солдатом, потом, если выражаться современным языком, ему удалось откосить от службы. И вот он пишет это стихотворение.

На первый взгляд кажется, что оно обращено к тем людям, находящимся в тылу, которые смакуют гибель тех людей, которые воюют. «…Проживающим за оргией оргию…» Ну да, у тех, кто на фронте, нет женщин, оргий нет. «..Имеющим ванную…» — у тех, кто на фронте, нет ванной; «и теплый клозет…» – здесь ключевое слово «теплый», клозет есть, но он холодный. И дальше: «Как вам не стыдно о представленных к Георгию // вычитывать из столбцов газет?». Эта рифма «клозет – газет» позволяет представить картинку в стиле Гашека, автора романа о Швейке: сидящий в клозете обыватель, который, прежде чем использовать газету по другому назначению, сидит и вычитывает из столбцов газет имена тех, кто воюет, кто представлен к Георгиевскому кресту.

Дальше: «думающие нажраться лучше как» — вот эта самая тема еды возникает, обычная у Маяковского. И дальше прекрасный образ: «…может быть, сейчас бомбой ноги // выдрало у Петрова поручика?..» Здесь мастерски, конечно, Маяковский выбирает фамилию. Потому что, с одной стороны, мы должны представить себе конкретного несчастного Петрова поручика, у которого выдирает бомбой ноги. С другой стороны, этот поручик не один, их много, бесконечное количество этих самых Петровых, это одна из самых распространенных русских фамилий.

Но уже здесь возникает очень странное слово, которое не имеет отношения к теме стихотворения, вроде бы очень откровенно заявленной, т.е. к пацифистской теме. «Знаете ли вы, бездарные, многие…» — вот это слово «бездарные» здесь как будто бы не на месте. Какая разница, те люди, которые смакуют войну, а сами сидят в тылу, они талантливы или не талантливы? Причем тут это?

Однако Маяковский ставит здесь это слово, и, как мы увидим, оно-то и является одним из главных слов стихотворения.  Потому что дальше идет: «Если он приведенный на убой,// вдруг увидел, израненный, // как вы измазанной в котлете губой…» Ну, действительно, страшный такой образ, слово «убой» — на убой приводят скотину. А дальше эти самые обыватели едят котлету… Ну, не говорится, что они едят котлету из этого самого Петрова, но они едят котлету из той самой говядины, в которую превратили этого Петрова поручика.

А дальше, смотрите, идет опять: «…похотливо напеваете Северянина!» Т.е. в финале третьей строфы вновь возникает поэтическая тема. Вдруг оказывается, что речь-то не только о том, что эти люди сидят в тылу, а еще о том, что они не только газеты читают, а читают стихотворения. Напомню, что Северянин – футурист, только не кубо-, а эго-, что он был кратким соратником Маяковского, соперником Маяковского, о чем мы немножко с вами говорили, и он свои стихотворения действительно напевал, пел их на несколько мотивов. И вот, подражая ему, обыватель поет стихотворение Северянина.

И дальше финал: «Вам ли, любящим баб да блюда, // жизнь отдавать в угоду?! // Я лучше в баре … буду // подавать ананасную воду!» Смотрите, как одна тема, тема пацифистская, на самом деле подменяется другой. Оказывается, речь в стихотворении идет не о том, что одни люди воюют, а другие люди в тылу находятся. В конце концов, Маяковский, который читает это стихотворение, он тоже не с фронта его посылает, он находится тоже в тылу.

А речь идет о чем: я не хочу отдавать свою жизнь, свое дарование, свое творчество вам, бездарным, не могущим меня понять, подобно тому, как свою жизнь за вас отдают те, кто находится на фронте. Довольно сложная такая тема, которая решена у Маяковского довольно изящно и эффектно.

И последний вопрос, на который стоит, наверное, ответить – а почему, собственно говоря, проституткам лучше подавать ананасную воду, чем служить «вам»? Да потому что они не притворяются. Потому что они не притворяются любителями стихов, они откровенно делают свое дело. А эта ананасная вода в финале, конечно, тоже высмеивает недавнего друга, а ныне соперника – она намекает на одно из самых известных стихотворений Северянина «Ананасы в шампанском…».

Анализ стихотворения «Послушайте!»

И, наконец, третье стихотворение, которое мы с вами попробуем прочитать, – это стихотворение из группы, о которой я тоже говорил: «вы меня не любите, а я все равно за вас готов отдать жизнь». И это тоже совершенно хрестоматийное стихотворение, которое мальчики и даже больше девочки любят учить наизусть. Стихотворение «Послушайте!».

«Послушайте!»

Ведь, если звезды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плевочки
жемчужиной?
И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянется —
не перенесет эту беззвездную муку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звезды
зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

Это стихотворение 1914 года, и здесь вся игра Маяковского, весь сюжет стихотворения закручивается вокруг образа звезд, ключевого для русской поэзии и, в частности, ключевого для предшественников Маяковского – символистов. И в стихотворении звездам даны две характеристики, рядом находящиеся. «Значит, кто-то называет эти плевочки // жемчужиной?» Причем Маяковский, как всегда, мастерски работает. Обращу ваше внимание не только на то, что плевочки, действительно, немножко похожи на жемчужину, в свете фонаря, предположим, они немножко блестят. Но прекрасным образом Маяковский еще и противопоставляет эти два образа через единственное и множественное число. Он мог вполне сказать: «Значит, кто-то называет эти плевочки // жемчужинАМИ?» Расшатанный размер стихотворения позволял ему это сделать. Он употребляет единственное число: «…жемчужиной». Плевочков много, жемчужина одна, а в финале «над крышами // загоралась хоть одна звезда».

Интересно ответить на вопрос, а для самого Маяковского звезды – это плевочки или жемчужины? В начале стихотворения Маяковский очень отчетливо дает ответ на этот вопрос: «Значит, кто-то называет эти плевочки // жемчужиной?» Т.е. кто-то, не я, я цену этим вашим символистским метафизическим звездам знаю. Я знаю, что звезды – это никакая не жемчужина, а это плевочки, ничто. Это что-то у нас под ногами, то, что мы разотрем и забудем. И дальше, смотрите, все стихотворение строится на том, как отношение Маяковского к звездам меняется. Давайте проследим, как меняется этот «кто-то». Смотрите, кто-то, т.е. не я, а тот, кто называет плевочки жемчужиной, «надрываясь // в метелях полуденной пыли, // врывается к богу, // боится, что опоздал, // плачет, // целует ему жилистую руку…». Здесь, мне кажется, таким одним из самых замечательных эпитетов, может быть, не в русской поэзии, но в русской поэзии модернизма, а уж футуризма точно, является этот эпитет «жилистая».

Почему рука бога жилистая? Я думаю, что ответ на этот вопрос такой: у кого жилистые руки? Жилистые руки у стариков. Думаю, речь здесь идет не о Христе, а о Боге-Отце, а вот врывается к нему и просит как раз Бог-Сын, Христос. Христос врывается к Богу-Отцу и просит, «чтоб обязательно была звезда! — // клянется — // не перенесет эту беззвездную муку! // А после // ходит тревожный, // но спокойный наружно. // Говорит кому-то…» – т.е. еще каким-то людям, другим, – «…Ведь теперь тебе ничего? // Не страшно? // Да?». Т.е. этот кто-то знает, что звезды – это не жемчужина, он знает, что звезды – это плевочки, но он превращает эти плевочки в жемчужину, чтобы успокоить других людей, чтобы у других людей была надежда, чтобы им было не так страшно.

И, мне кажется, очень интересно, как друг с другом соотносятся начало и финал стихотворения. Такой характерный для Маяковского прием, когда они друг друга вроде бы отражают, но с одним сдвигом, очень важным. И там, и там начинается: «Послушайте! // Ведь, если звезды зажигают — // значит — это кому-нибудь нужно?» А вот дальше в финале немножко по-другому: «Значит – это необходимо, // чтобы каждый вечер // над крышами // загоралась хоть одна звезда?!» Опять же – расшатанный размер стихотворения совершенно не мешал Маяковскому сказать: «Значит, это кому-то необходимо…», ну, или как-то вот так сделать. Однако в конце это «кому-нибудь» уходит. Почему уходит? Потому что это «кому-нибудь нужно, но не мне», в финале сменяется на «нужно объективно, нужно вообще».

И в финале загорается не плевочек наверху, не множество плевочков – загорается одна звезда, т.е. та самая жемчужина. Почему? Потому что лирическому герою Маяковского, отождествляемому осторожно с Христом здесь, в этом стихотворении, нужно это не ради себя, но ради вот тех самых людей, которые его осмеивают, которые его не принимают, которые его отталкивают, которые его распинают. Вот они его распинают, отталкивают, не принимают, а он все равно их любит, он все равно за них готов отдать жизнь, он готов за них бога просить об этой одной звезде.

К 1917 году эта роль Маяковского, роль проклинателя, хулигана, роль Христа, просящего у Бога-Отца за людей, была им отчасти уже изжита. И на смену этой роли пришла роль поэта-работника, на смену «я» пришло «мы», но это уже совсем другая история, которую, может быть, мы расскажем несколько позже.

Галерея (64)
Читать следующую
14. Ранние стихи Бориса Пастернака
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше