2
/19
Валерий Брюсов
Поэтическое творчество, литературная критика и общественная деятельность Валерия Брюсова, его "виртуальные поэты" и реальные достижения. Анализ стихотворения "Творчество".

Георгий Адамович о Валерии Брюсове

Сегодня речь у нас пойдет о Валерии Яковлевиче Брюсове, поэте, который родился в Москве в 1873 году и умер в Москве же в 1924 году. Один из главных критиков, может быть самый главный критик, русского зарубежья Георгий Адамович в 1950 годы писал: «Вся русская поэзия за последние четверть века столь многим обязана Брюсову, и так часто об этом теперь забывают.»

Литературная судьба Брюсова

Действительно, судьба Валерия Яковлевича Брюсова, если учитывать посмертную судьбу, сложилась не очень счастливо. Он был одним из самых популярных русских символистов – может быть только Бальмонт был более популярен, чем он – в начале 1900 годов. Он был признанным поэтическим мэтром. У него учились самые-самые разные поэты, ему подражали самые разные поэты от Николая Гумилева до имажиниста Вадима Шершеневича. Он был законодателем поэтических мод. Может быть чуть-чуть только упрощая, можно сказать, что в Москве это была главная фигура, если говорить о модернистах, если говорить о декадентах.

На его книги писались восторженные рецензии. Ему подражали. Однако, довольно скоро после его смерти и даже уже при жизни Брюсов начал чувствовать, что популярность его спадает. И, если два других символиста, о которых мы говорим в курсе наших лекций – Блок и Анненский – по-прежнему читаются, их строки знают наизусть, они трогают душу, если я позволю себе так ненаучно выразиться, то Брюсов почти забыт.

Он сам, по воспоминаниям своего младшего друга Владислава Ходасевича, говорил, что он хочет, чтобы в любой истории литературы, как бы она была подробна или, наоборот, неподробна, ему было посвящено хотя бы две строчки. И эти две строчки ему посвящены действительно в любой истории литературы. Однако говорить о нем, как о живом явлении, наверное, не приходится. И слова Адамовича, с которых я начал, справедливы. Действительно, и Брюсов почти забыт, и то какой вклад он внес в русскую поэзию тоже почти забыт. Так попробуем же хоть немножко восстановить справедливость и поговорить об этом безусловно замечательном поэте и, прямо скажем, великом литературном деятеле.

При этом все-таки некоторая справедливость будет сохранена и продолжена в нашей лекции. Хотя Брюсов писав в течении очень многих лет, мы сегодня поговорим только о начальном периоде его творчества. Впрочем, довольно долгом начальном периоде. Мы поговорим о десяти первых годах его творческой деятельности – с 1893 по 1903 год, когда, собственно говоря, он и сделал то главное, что он сделал как поэт и как литературный деятель, когда он написал свои лучшие стихи, когда он организовал символистов в некое единое движение. А дальше, хотя это было бы интересно и любопытно об этом тоже говорить, но дальше мы говорить уже не будем. Действительно, то что было дальше интересно, может быть, для истории литературы, но уже для сегодняшнего читателя, даже интересующегося поэзией серебряного века, не так интересно.

Начало творчества Брюсова

Брюсов был сыном московского купца, и как все почти поэты своего времени и более поздние, даже и модернисты, и об этом мы будем еще довольно много говорить, начинал с подражаний такому главному поэту эпохи, совсем уже, и кажется справедливо, забытому, Семену Яковлевичу Надсону, туберкулезному юноше, писавшему гражданские стихи.

И действительно, самые-самые разные поэты – от Мережковского до Гумилева того же – начинали с подражания Надсону.

В 1892 году в журнале «Вестник Европы» в сентябрьском номере появилась статья Зинаиды Венгеровой, которая называлась «Поэты-символисты во Франции». Это была статья-обзор. Венгерова была очень хорошей переводчицей и она была хорошим, как сейчас говорят, культуртрегером. Она написала статью, в которой шла речь о поэтах – о главных французских символистах – о Малларме, Рембо, Верлене и Метерлинке, и привела в своих переводах и на французском некоторые образцы их поэзии.

И для Брюсова это стало важнейшим событием. Сам в своем дневнике он говорил позже: «Это было целое откровение для меня.». Статья в «Вестнике Европы» была опубликована в 92 году, и уже через год, 4 марта 1893 года Брюсов вносит в свой дневник еще одну запись, где он говорит о том, что его путеводной звездой в тумане будет отныне являться декадентство. Мы уже с вами говорили о том что такое декаданс, декадентство. И сам он говорил о себе, что он рожден быть вождем декадентства в России. И хотя это запись совсем-совсем молодого человека, и окрашена она характерным для юности самолюбованием, несмотря на это она действительно содержит ту программу, которую Брюсов потом воплощал. Он должен был создать школу в России, он должен был ее возглавить, что, собственного говоря, и произошло.

И он очень рано понял еще одну вещь, о которой мы тоже говорили с вами в самой первой лекции, он говорил о том, что никакая новая школа в России невозможна, если не будут решены важнейшие проблемы – проблемы языка, на каком языке нужно говорить, на каком языке нужно передавать мироощущение новой эпохи.

И в своем дневнике он записывает (в этом же 1893 году): «Что, если я вздумаю на гомеровском языке вздумаю писать трактат по спектральному анализу? У меня не хватило бы слов и выражений. Нет, нужен символизм.» И вот Брюсов выбирает символизм как главное направление, выбирает французских поэтов как главный ориентир на своем пути и приступает к собственной деятельности.

При этом сразу нужно отметить одну вещь, на которую можно смотреть двояко. Это может казаться нам и, с одной стороны, неприятным, в поэте и, уж во всяком случае, непривычным в поэте. С другой стороны, это, собственно и обеспечило Брюсову то лидирующее место в русском символизме, которое он занял, а именно – он был чрезвычайно рациональным человеком. В этом есть некоторый парадокс: он, который писал символистские тексты, который сделал ставку на иррациональность, на магическую поэзию, при этом он был чрезвычайно рациональным человеком. Он очень умело действовал. Все время у меня на язык сегодня слова из современного лексикона. Это не случайно. Действительно, в наше такое деловое время Брюсов нашел бы себя тоже прекрасно. Можно употребить такое слово «менеджер». Он был гениальным, замечательным менеджером.

И первый сборник, который он выпустил, который он подготовил, назывался «Русские символисты». Их потом выйдет еще несколько, а первый вышел в феврале 1894 года. И, собственно говоря, участников этого сборника было двое. Это был сам Брюсов, и был привлеченный им, привлеченный его умением, а этим вообще Брюсов славился – он умел привлекать на свою сторону разных людей, так вот привлеченный его речами горячими его гимназический друг Ланг, который подписывался псевдонимом Миропольский. Они издают этот сборничек «Русские символисты» – сборник, который вызвал переполох в литературной среде, сборник, после которого некоторое время Брюсова, рациональнейшего человека, будут сопровождать обвинения в сумасшествии: забрать в желтый дом, идиот. Об этом сразу стали говорить. <Это был> сборник, который нарушал привычные представления о свойствах предметов и явлений, и который действительно очень часто пользовался тем методом, о котором мы еще довольно много будем говорить, когда мы будем говорить о модернистской поэтике – методом отброшенных ключей.

Брюсову нравилось шокировать читателя, пропуская логические звенья между цепями своих строк. Читатель, который хотел, он мог эти звенья достраивать. Мы сегодня увидим как это можно сделать на примере разбора одного стихотворения Брюсова. Но многие – те, кто не хотели или не умели этого делать, оказались совершенно в шоке.

Еще более интересно, может быть, отметить, что Брюсов замечательно имитировал в этом сборнике русский символизм, которого, собственно говоря, почти еще не было. Что я имею в виду? В этом сборнике кроме него и Ланга-Миропольского были опубликованы стихотворения еще нескольких человек, которых не существовало на самом деле. Это были фиктивные фигуры. Стихи за них написал сам Брюсов.

Виртуальные поэты Брюсова

При этом замечательно то, что Брюсов не просто пытался создать массовое движение, или впечатление массового движения, что <в нем есть> один поэт, другой третий, четвертый, пятый. Самое интересное состоит в том, что он попытался каждого из придуманных им поэтов наделить собственной поэтикой. Причем в каждом из этих поэтов можно угадать на кого Брюсов ориентировался. Один был русским Малларме, другой – русским Рембо, третий – русским Верленом. То есть Брюсов попытался создать ощущение, что вот и у нас в России тоже есть символизм. И это сработало, потому что поэты, которые начали писать стихи, ознакомившись с этим сборником «Русские символисты», получили образцы, которым они могли подражать. Это была традиция, с которой они могли работать.

В 1894 году, в конце лета Брюсов делает второй выпуск «Русских символистов», в котором уже десять авторов печатают по пять стихотворений. На самом деле опять восемь авторов были созданы самим Брюсовым. Он писал для них стихи. В 1894 году он выпускает этот сборник и одновременно он занимается бурной деятельностью по ознакомлению русского читателя с новейшей западной поэзией. В 1894 году выходит главная книга Поля Верлена, может быть, самого лучшего, самого интересного среди символистов, «Романсы без слов», переводит которую тоже Брюсов.

А в 1895 году он выпускает одновременно собственную книгу стихов, которая называется «Шедевры» (по-французски), и в этом, конечно, был некоторый эпатаж, и он выпускает третий выпуск «Русских символистов». И это, наверное, самый главный, самый известный сборник, где Брюсов эпатирует читателя так, как до этого никто не решался его эпатировать.

Самым интересным для нас будет разворот этого сборника «Русские символисты». На одной, на левой половинке в середине страницы была напечатана только одна строка. Это была строка, которую помнят, наверное, даже те, кто сегодня из Брюсова ничего не помнят, а вот эту строку помнят многие, впрочем, забыв уже, что автором этой строки является Брюсов. Это строка «О закрой свои бледные ноги.», которая вызывала немедленно вой критики, кучу подражаний. Сам Брюсов, немножко играя, объяснял, что речь идет о ногах Христа. В другой раз он давал другое какое-то объяснение. Но, конечно, самое главное для Брюсова было здесь подразнить гусей, раздразнить читателя.

На самом деле он был одним из первых… Вот мы будем говорить про футуристов, которые дразнили читатели, эпатировали читателя, и вообще на авангард можно смотреть на явление, в котором главным была провокация – главным было, с одной стороны, заинтересовать, с другой стороны, вызвать шоковую реакцию. Так вот молодой Брюсов, конечно, был авангардистом. Строка действительно была эпатажной, и она свою роль сыграла. Действительно, эту строку запомнили все и помнят все до сих пор.

Стихотворение «Творчество»

Вторым же стихотворением, может быть еще более важным, на другом развороте этого сборника «Русские символисты», 3-м выпуске, было стихотворение «Творчество», о котором поговорить более или менее подробно я как раз сейчас предполагаю.

Ну, понятно, что уже название этого стихотворения «Творчество» говорит о том, что это стихотворение программное. Датировано оно 1 марта 1895 года. Давайте я попробую прочитать это стихотворение, и мы попробуем на него взглянуть, попробуем увидеть в чем, собственно говоря, состояла суть брюсовского символизма.

«Творчество»

Тень несозданных созданий
Колыхается во сне,
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене.

Фиолетовые руки
На эмалевой стене
Полусонно чертят звуки
В звонко-звучной тишине.

И прозрачные киоски,
В звонко-звучной тишине,
Вырастают, словно блестки,
При лазоревой луне.

Всходит месяц обнаженный
При лазоревой луне…
Звуке реют полусонно,
Звуки ластятся ко мне.

Тайны созданных созданий
С лаской ластятся ко мне,
И трепещет тень латаний
На эмалевой стене.

Анализ стихотворения «Творчество»

Очень много было крика, когда это стихотворение вышло. Особенно все ополчились на строки «Всходит месяц обнаженный При лазоревой луне». И Брюсова обвиняли в том, что он сумасшедший, и в том, что он вероятно пьяный писал это стихотворение и поэтому у него в глазах все двоится.

Сейчас мы попробуем увидеть, что это стихотворение выстроено чрезвычайно рационально. Даже, я бы сказал, слишком рационально для символистского текста. И как раз тот ключ, ту краткую формулу, которую мы будем подбирать к творчеству каждого поэта, <в случае Брюсова> как раз и есть для меня, например, сверхрациональный символизм. Давайте попробуем увидеть как рационально, как сверхрационально устроен этот текст.

Я думаю, что его разбор удобно начать с простейшего наблюдения. А именно, первая и последняя строфы этого стихотворения соотносятся совершенно отчетливо. Первая строфа: «Тень несозданных созданий Колыхается во сне, Словно лопасти латаний На эмалевой стене.». Последняя строфа: « Тайны созданных созданий С лаской ластятся ко мне, И трепещет тень латаний На эмалевой стене.» Мы видим почти полный повтор с очень важной разницей. В первом случае у нас «несозданных созданий», а в последней строфе «созданных созданий».

Ну, и название «Творчество» подсказывает как мы должны читать это стихотворение. А именно, это стихотворение представляет собой то, что называют иногда громоздким словом автометаописание, то есть поэт описывает процесс творчества. Собственно говоря, стихотворение представляет собой описание рождения вот того стихотворения, с которым читатель и знакомиться. Вот он – отброшенный ключ. И мне кажется, что получив этот отброшенный ключ, мы сейчас с легкостью разберемся в кажущихся странными и нелогичными образах этого стихотворения.

Вот давайте начнем теперь с первой строфы. «Тень несозданных созданий Колыхается во сне, Словно лопасти латаний На эмалевой стене.». Я думаю, для начала нужно дать комментарий. Брюсов совершенно специально взял слово, которое звучит экзотично. Не очень, даже и в его время, люди знали что такое «латании». Латания – это род пальмы с широкими листами. И листья латаний действительно похожи на лопасти мельницы, например. И теперь мы можем представить себе картинку. Для анализа данного стихотворения это нам поможет.

Сидит поэт. Может быть, он сидит в полусне некотором: «Колыхаются во сне». И предположим перед ним растение – латания в горшке. Ходасевич, о котором мы уже говорили, как раз вспоминает, что у Брюсова стояли на окнах эти латании. За окном луна. Уже ночь. И осталось понять что такое эмалевая стена. Эмалевые стены были у печей. Получается весьма внятное описание: поэт сидит, он видит как колеблются, может быть от легкого ветерка, латании, тень от этих латаний падает на эмалевую стену. Вот, собственно говоря, что мы видим в первой строфе.

Что Брюсов делает во второй строфе? Я думаю мы сейчас с вами легко это поймем. «Фиолетовые руки На эмалевой стене Полусонно чертят звуки В звонко-звучной тишине.» Собственно говоря, Брюсов уже начал из мира реального – латаний – творить свою фантазию – «лопасти латаний на эмалевой стене». И вот он продолжает, он углубляет эту фантазию. Кажется, очень легко понять, что эти отражения латаний на эмалевой стене – они напоминают руки, они фиолетового цвета, потому что это тени, и вот возникает этот образ таких страшноватых магических, мистических фиолетовых рук. И дальше Брюсов делает очень простой, во всяком случае для нас, привыкших к чтению модернистских стихов, для современников это не так, они не были к этому привычны, он делает очень простой ход. Какой? Звуки, которые чертят. Довольно простой оксюморон. Звуки нельзя чертить. Вот он их чертит, и дальше возникает, продолжается та же самая игра – «в звонко звучной тишине». Тишина не может звучать, а у Брюсова она звучит.

Дальше строфа: «И прозрачные киоски, В звонко-звучной тишине, Вырастают, словно блестки, При лазоревой луне.» Здесь необходимо одно уточнение сделать. И вообще это важно для всего нашего курса будет, и вообще важно для чтения любого текста. Мы очень часто читаем глазами сегодняшнего человека. Вообще, корректное чтение предполагает, что мы забываем все современные значения слов и за значением каждого слова лезем в словарь того времени, потому что вот слово «киоск», которое привычно для нас как киоск, в котором продают, например, газеты – газетный киоск, в то время не имело этого значения, или оно было периферийным, а главным значением слова киоск было «беседка».

Таким образом, вырастают прозрачные беседки. Это, конечно, создание фантазии Брюсова. Но самое главное здесь, как кажется, это обратить внимание на расширение пространства. Вот он сидит в этой комнате. Вот он видит сначала тени, которые создают растения. Потом они кажутся ему эмалевыми руками, а вот теперь это пространство… оно захватывает, оно побеждает реальное пространство, и уже по всей комнате, или во всем видимом спектре вырастают эти самые киоски.

А дальше, собственно говоря, вот эти строки, которые и вызвали такое недоумение и оторопь у современников, которые, кажется, тоже будут нам понятными. «Всходит месяц обнаженный При лазоревой луне…» – о чем идет речь? Понятно о чем идет речь. Речь идет как раз о тени. Вот есть реальный месяц, который всходит. Тень от этого месяца падает на ту же самую эмалевую печь, и мы видим две луны: месяц настоящий, месяц реальный и месяц или луна иллюзорная, которая отражается в печи.

И дальше идут торжествующие строки: «Звуке реют полусонно, Звуки ластятся ко мне.» Что происходит? Если в начале стихотворения поэт, лирический герой сидит в комнате, и жизнь, которая протекает в комнате, она ему не подвластна, то дальше он начинает из этой реальной жизни, из этого реального мира творить свой мир, воображаемый мир, символистский мир, скажем так, где, в этом мире, все абсолютно ему подчинено, где он абсолютно управляет всем, и, соответственно, звуки становятся покорны ему. И заканчивается стихотворение этой торжествующей констатацией: «Тайны созданных созданий С лаской ластятся ко мне, И трепещет тень латаний На эмалевой стене.»

Как видим, это стихотворение не просто продуманное. Оно сверхпродуманное, сверхрациональное. Еще раз повторяю. Брюсов, и в этом, может быть, отчасти причина его малой популярности сегодня, его символизм во многом был головным. Вот он придумал, он решил, что он будет вождем – он стал становиться вождем, он стал издавать эти сборники, он стал издавать эти книги. Оно поставил на символистскую поэтику – и он начал писать такие стихи, хотя он, как кажется, судя даже по этому стихотворению, был рожден совершенно для другого. Он был рожден, может быть, для сверхрациональных стихотворений. Недаром акмеисты потом попытаются сделать его своим союзником.

Но это сработало. Тогда эти стихи воспринимались как абсолютное откровение той малой частью публике, которой понравился Брюсов и которые символистов приняли, и были встречены воем, свистом, улюлюканьем широкой публикой, что, еще раз повторяю, авангардисты ранние и поздние делали совершенно сознательно. Они очень четко просчитывали, чтобы тираж все-таки продавался. Каких-то шагов они не совершали, уж совсем эпатажных, но на этой грани все время балансировали. Собственно говоря, задачей символистов, и Брюсова в том числе, было не только отобрать верных, но и отсечь ту публику, которая им для их деятельности не подходила. Всегда должен был быть вот этот фон.

Пародия В.С. Соловьева на творчество символистов

И даже самые-самые умные и тонкие люди эпохи были шокированы этими стихотворениями, были шокированы этим сборником. И одним из тех, кто был возмущен, был тот человек, о котором обязательно еще с вами будем говорить, когда будем говорить о Блоке и о Белом, во всяком случае упоминать его имя будем обязательно, это Владимир Соловьев, который написал очень едкую пародию, их было три, на символистов, собственно на Брюсова, и одну из которых можно здесь прочесть.

На небесах горят паникадила,
А снизу — тьма.
Ходила ты к нему иль не ходила?
Скажи сама!
Но не дразни гиену подозрения,
Мышей тоски!
Не то смотри, как леопарды мщенья
Острят клыки!
И не зови сову благоразумья
Ты в эту ночь!
Ослы терпенья и слоны раздумья
Бежали прочь.
Своей судьбы родила крокодила
Ты здесь сама.
Пусть в небесах горят паникадила,
В могиле — тьма.

Надо сказать, Брюсов был страшно обижен на эту пародию. И такой реакции, хотя он сам ее отчасти провоцировал, такой реакции он не ожидал, и даже в течении некоторого времени он думал распустить символистов, чтобы перестать писать символистские тексты. Но все-таки он переборол себя. В 1896 году он написал еще одну книгу стихов, в которой господствует, в которой главным является другой символизм – не тот символизм, иррациональный, который он пытается создавать в сборнике «Русские символисты», а символизм так называемого парнасского типа, то есть французские символисты и предсимволисты – очень важные для него поэты: Леконт де Лиль – холодный и более близкий, наверное, более органичный для самого Брюсова.

Коллективный сборник «Книга раздумий»

И наконец, в 1899 году, то есть на границе веков, происходит очень-очень важное для Брюсова событие. Ему удается объединить не призрачные, не фантастические какие-то фигуры, а ему удается объединить действительно, пожалуй, главных московских поэтов-декадентов, поэтов, тяготеющих к символизму этого времени.

Он выпускает «Книгу раздумий» – коллективный сборник, в котором участвует он сам, в котором участвует такой друг-враг его многих лет и главный соперник на поэтическом Олимпе и, пожалуй, более популярный, чем он – Константин Бальмонт.

В котором участвует замечательно одаренный поэт Иван Коневской, который, к сожалению, утонул юношей. И он, знаете, стал такой фигурой очень важной, которая бывает почти в каждом движении: вот тот, кто подавал огромные надежды, кто наверное бы стал главным. Непонятно стал бы Коневской главным поэтом или нет, но вот такую роль, уже погибнув, он играл, на него они все ссылались: вот такой был замечательный филологический юноша, одаренный. И поэт Модест Дурнов.

Брюсов как литературый критик

И тогда же Брюсов, понимая, что завоевание литературных площадок и завоевание литературной сцены это не только стихи, но это еще и критика, он начинает всерьез заниматься литературной критикой. Он начинает много писать о поэтических сборниках, которые выходят. Почти все серьезные сборники им обозреваются. И вот с 1894 года он начинает и в 1924 году он заканчивает, то есть это такой большой-большой период его творчества.

И надо сказать, что Брюсов был замечательным литературным критиком – удивительно умным, удивительно тонким. У него было свойство, которое редко бывает у критиков. Может быть в силу своей некоторой холодности он умел быть объективным. Скажем, футуристы, которые над ним издевались, всячески пытались его унижать и даже в одном из своих манифестов назвали его не Валерием Брюсовым, а Василием Брюсовым, что для него было очень обидно, потому что он дорожил своим красивым именем Валерий Брюсов, а Василий – это к тому же был намек на его купеческое прошлое. Так вот, о них в своих критических статьях он пишет очень высоко – о тех, кто ему нравился. Скажем, о Хлебникове и Маяковском он пишет высоко и хвалит их стихи.

А кроме того, у него было еще одно свойство важное, как у критика, он не был критиком-импрессионистом. Опять это исходит, наверное, от рационального устройства его личности, он замечательно умел не просто говорить «это плохо», «а это хорошо», «а это не очень хорошо», а он замечательно умел расписывать, он умел объяснять почему это хорошо, а почему это плохо. И, надо сказать, что потом все те критики модернистские, из среды модернистских поэтов, которые пришли на смену Брюсову, скажем, Гумилев, о котором мы еще будем говорить, и обязательно будем еще говорить о Брюсове в связи с Гумилевым – невозможно обойти, так вот Гумилев учился у Брюсова как критик. Адамович, с которого мы начали, учился у Брюсова как критик. Может быть именно поэтому ему как раз и удалось более-менее объективно вспомнить о вкладе Брюсова в поэзию. Иногда на уровне строения фразы, на уровне строения рецензии видно, если положить рядом книгу избранных рецензий Брюсова и книгу Гумилева, и книгу Адамовича, видно как они оба усваивают брюсовские уроки. И именно брюсовская оценка той или иной книги стихов очень-очень много значила для любого поэта. В архиве РГБ, Российской государственной библиотеки сохранился архив Брюсова. И там один из наиболее интересных набор материалов – это книги, которые присылали Брюсову, в которых все без исключения просят написать рецензию, отреагировать, прочесть, написать письмо и объяснить стоит заниматься поэзией или не стоит.

Скажем, та же Ахматова, которая вложила не мало сил, прямо скажем, в то, чтобы утвердить антибрюсовский культ. Она в поздние годы Брюсова очень не любила. Так вот есть письмо начинающей Ахматовой Брюсову, где она пишет не больше не меньше как «нужно ли мне заниматься поэзией?». Таким авторитетом обладал Брюсов-критик.

Издательство «Скорпион»

И в 1900 году вместе с богачом, своим другом Сергеем Поляковым он создает главное символистское издательство «Скорпион», которое располагается в Москве и которое печатает два потока книг. С одной стороны, оно печатает русских символистов, и очень многие важные книги и самого Брюсова,  и Бальмонта, и других символистов выходили именно в этом издательстве. С другой стороны, у «Скорпиона» была, даже если смотреть по сегодняшнему дню, очень хорошая серия зарубежных книг. Опять же, конечно, это были книги модернистов. Это были книги польского прозаика Пшебышевского, это был Верлен, это был Рембо, это был Малларме. Это были другие авторы, это был Метерлинк. Это были очень разные авторы. Брюсов очень умно вел политику издательства. Он заказывал переводы прекрасным переводчикам, кстати, Венгерова была одной из этих переводчиц, и сам переводил. И, таким образом, Брюсов решал две задачи. Он вписывал себя и символистов в западный фон. С другой стороны, он просто знакомил читателя с новейшей западной литературой. И коммерчески, между прочим, «Скорпион» был довольно удачным издателем.

27 марта 1903 года Брюсов читает лекцию, а потом это выходит статьей. Это становится одним из главных текстов раннего символизма. Он читает лекцию, которая называется «Ключи тайны», где он объясняет что такое символизм в его понимании. И очень важно, это будет важно и для дальнейших наших разговоров тоже, Брюсов говорит о том, что символизм – это, прежде всего, эстетическое искусство. Символизм не должен претендовать на то, чтобы религиозно преображать мир. По Брюсову это не есть задача символизма. Дальше мы увидим, что младосимволисты как раз делали ровно противоположное. Они считали, что весь мир должен быть религиозно преображен с помощью языка. Вот Брюсов так не считал, а <считал, что> главное – это эстетические открытия, эстетические держания, эстетические поиски в те области, в которые до сих пор поэзия не ходила.

И действительно в Брюсове поражает разнообразие его тем. Он не хотел ни одну тему оставить обойденной. Это касается самых-самых разных областей. Даже в эротической поэзии, где, казалось бы, этого делать не стоит или это делать, может быть, трудно, и самое главное никто этого никогда не делал, рационально к этому не подходил, эротика и поэзия совершенно, казалось бы, несовместимые вещи, так вот Брюсов очень легко садился и разные виды любви описывал в своих стихотворениях. Ходасевич говорил, что все это выдумано, ничего этого не было, а это просто было заполнение ниши. Эта тема была не затронутой, и вот Брюсов ее заполнял.

Книга стихов Urbi et orbi

И наконец, два последних важных события в биографии Брюсова, в биографии русского символизма и в биографии всей русской литературы, о которых нужно сказать, это, во-первых, <то, что> в 1903 году Брюсов выпускает свою лучшую главную книгу стихов, которая называется «Urbi et orbi», то есть латинское название, «Городу и миру», в котором он собирает свои главные, лучшие стихи, где главной, доминирующей является тема современного города. При этом современный город показан на фоне истории.

Две ведущие темы. <Это> история от самой древности. Книга, собственно, и называется поэтому «Urbi et orbi», и то как в нашей современной жизни отображаются отблески от этой истории. Это замечательно сделано. И, кроме того, именно к этой книге Брюсов пишет предисловие, которое становится программным текстом русского символизма. Мы еще будем об этом довольно много говорить. Брюсов говорит о том, что книга стихов – это совершенно особый жанр. Это потом окажет влияние на всех абсолютно поэтов после Брюсова. Это будет важно и для Блока, это будет важно и для Анненского, для Мандельштама, для Ахматовой – для всех это будет важно.

Но первым это сказал Брюсов: «Книга стихов должна быть не случайным сборником разнородных стихотворений», – пишет он, – «а именно книгой – замкнутым целым, объединенным единой мыслью, как роман, как трактат, книга стихов раскрывает свое содержание последовательно от первой страницы до последней»,– ну и так далее, и так далее.

Что это значило для Брюсова? Для Брюсова это значило, что книга оказывается такой моделью мира, в центре которой стоит поэт, поэт-демиург, но только не религиозный – эстетический демиург, поэт, преображающий действительность. Если рискнуть употребить такую не очень высокую метафору, поэт оказывается такой своеобразной мясорубкой, которая перерабатывает реальный мир во что-то новое, создается мир совершенно другой.

Журнал «Весы»

И последнее событие, о котором мы должны упомянуть, я обещал, что будет от 1893 до 1903, но все-таки одно событие 1904 года мы обязательно должны упомянуть – Брюсов создает главный символистский журнал. Вот он создал символистское издательство. Теперь он создает главный, безусловно самый лучший символистский журнал, который называется «Весы».

И это название, как всегда у символистов, играет разными оттенками. Главные среди них, пожалуй, два. Во-первых, это мистические весы – созвездие весов, конечно, оно подразумевалось. Небесные весы. А, с другой стороны, Брюсов считал себя, и заслуженно, считал себя в праве выступать в роли оценщика всей литературы модернистской и немодернистской, которая была в это время.

Журнал «Весы» печатал рецензии. Иногда убийственные, иногда, наоборот, хвалебные. И на новейшие театральные постановки, на книги, на выставки. Это был, в общем, главный журнал, может быть, не только о поэзии, но и о модернистском искусстве.

Вождь символистов

Что было с Брюсовым дальше? Дальше он продолжал писать стихи, он продолжал свою деятельность. Он был весьма заметной фигурой на литературном небосклоне. И за его внимание продолжали бороться начинающие поэты. Это замечательно показано на потрете главного художника-модерниста – на портрете Врубеля, которому Брюсов позировал: он вождь, он стоит в такой позе со скрещенными руками, как Петр I стоит «на берегу пустынных волн», создавая Петербург, вот Брюсов так же стоит, смотрит, и мы можем представить как у его ног войска колышутся. Действительно, Брюсов очень многих рекрутировал в русский символизм.

Но стихи, но рациональные его стихи чем дальше, тем больше блекли, тускнели. И, еще раз повторяю, сегодня, может быть, мы можем вспомнить две или три, хорошо если четыре строки этого поэта. Но все-таки давайте не будем забывать об очень большой и очень важной роли Брюсова и как первого русского поэта-символиста и как организатора литературной жизни, и как вождя той школы, той великой, может быть, последней великой школы поэтической в русском искусстве, в русской культуре, <школы>, которую мы называем символизмом.

Материалы
  • Гиндин С.И. Валерий Брюсов // Русская литература рубежа веков. (1890-е — начало 1920-х годов). Кн. 1. М., 2001.
  • Гречишкин С., Лавров А. Биографические источники романа Брюсова "Огненный ангел" // Ново-Басманная 19. М., 1990.
  • Гаспаров М. Л. Брюсов-стиховед и Брюсов-стихотворец // Гаспаров М. Л. Избранные статьи. М., 1995.
Галерея (56)
Читать следующую
3. Александр Блок
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше