15
/19
Сергей Есенин в 1910 – 1917 годах
Ранний период творчества Сергея Есенина и его автобиографические мистификации.

Профессионал жизнетворчества

Сегодня мы с Вами будем говорить об одном из самых популярных, если не самом популярном русском поэте XX века – Сергее Есенине. Будем говорить о раннем его творчестве, т. е. о творчестве с 1910 по 1917 год.

И для начала стоит вернуться к такому основополагающему для разговора о Серебряном веке слову, как «жизнетворчество». Мы уже говорили о жизнетворчестве немного в связи с авангардистами и Брюсовым. Так вот, в разговоре о Есенине без этого слова не обойтись. И нужно сразу сказать, что жизнетворчество, которое у старших модернистов и символистов имело, так скажем, дилетантский характер, у Есенина было доведено до профессионализма, оно было поставлено им на поток. –

Что я имею в виду? Когда Андрей Белый надевал домино (маску домино) и шел в маскарад или когда Маяковский сшил себе желтую кофту (ее сшила его мать), то это имело несколько, действительно, любительский характер. Это был знак того, что человек не только пишет стихи, но и живет как поэт, соответственно костюмируя свой быт.

Как известно, Сергей Есенин и его старший товарищ Николай Клюев когда в начале 1916 года приехали в Москву выступать перед великой княгиней Елизаветой Федоровной, то им в специальном ателье, причем в ателье, обслуживающем царскую семью, сшили костюмы и сапоги народных сказителей. Их так и называют сказителями в документах, которые как раз посвящены оформлению этих костюмов и сапог.

И вот они в этих костюмах выступили перед Елизаветой Федоровной, причем выступили в весьма характерной аудитории: они выступили в Марфо-Мариинской обители, т.е. в храме, который был стилизован сознательно под древнерусскую старину. И потом, поскольку они были люди оборотистые, они эти костюмы сумели каким-то образом оставить себе и в них потом выступали на вечерах. Что, между прочим, у многих современников вызвало возмущение, потому что не все были готовы видеть на сцене не просто народных поэтов и не дилетантски костюмирующих себя народных поэтов, а поэтов – почти эстрадных артистов.

Почему я начал с этого маленького штришка? Потому что это действительно во многом характеризует раннего Есенина очень выразительно. Это был поэт, который замечательным образом умел обставлять свое творчество, который замечательным образом сумел создать вокруг своей личности то, что иногда называют автобиографическим мифом. Очень увлекательно для исследователя творчества, да и просто для читателей Есенина пытаться разобраться, как этот автобиографический миф соотносится с реальной биографией поэта. Мы попробуем этим с вами заняться, но не просто так, не просто ради интереса, а потом мы попробуем увидеть, как это помогает нам читать стихи раннего Есенина.

«Родился я с песнями в травном одеяле…»

Начать можно с детства. Мы все знаем про Есенина, что он родился под Рязанью в деревне Константиново. Мы с легкостью можем представить себе константиновские поля, замечательно выразительно описанные в стихотворениях Есенина, пшеницу… Но мы, наверное, не представляем себе крикетную площадку, которая, как известно, была в этой деревне, и нам легко представить себе Есенина в деревенском костюмчике, но не очень легко представить себе его играющим в крикет. Тем не менее это было в его детстве. Представление о Есенине-ребенке мы получаем в основном из мемуаров современников, которые, разумеется, тоже во многом были связаны с тем, что Есенин, их односельчанин, стал известным человеком. Соответственно, почти во всех мемуарах подчеркивается, какой это был необыкновенный мальчик.

«При ловле раков он отличался смелостью, – пишет один из современников, – ловил преимущественно в глубине, где никто не ловил, и всегда улов у него был больше всех».

Другой тогдашний мальчик вспоминает: «На льду почти всех перегонял».

Но и сам Есенин тоже внес лепту в этот миф. Вспомним его знаменитые строчки:

Худощавый и низкорослый,
Средь мальчишек всегда герой,
Часто, часто с разбитым носом
Приходил я к себе домой.

Иногда доходило до комических штрихов. Например, соученик Есенина по начальной школе Константин Воронцов в советскую эпоху, когда писал о восьмилетнем мальчике Есенине, вспоминал о нем так: «Существовавший строй был ему не по душе». То есть восьмилетний мальчик, империалистический строй ему был не по душе». А подруга младшей сестры Есенина, Зимина, так вспоминает о мальчике Есенине: «Ему было всего восемь лет. Придут к Есениным в дом дедушки, Сережа на печке. Попросят его: «Придумай нам частушку». Он почти сразу сочинял и говорил: «Слушайте и запоминайте». Потом эти частушки распевали в селе по вечерам».

Ну понятно, что все это ерунда, фольклористы прекрасно знают, что частушки таким образом никогда не рождаются, и такого мальчика, который сидит и на заказ рассказывает частушки для всей деревни, конечно, в реальности мы не найдем. Но это важно при разговоре о Есенине, т. к. это отражает саму основу есенинского автобиографического мифа. Мальчик, который родился с уже готовыми стихами, с готовыми поэтическими формулами. И сам он о себе пишет: «Родился я с песнями в травном одеяле…» Этот мальчик родился в травяном одеяле, напитался соком и талантами от самой земли. Это очень важно, очень существенно, и мы это позже увидим. И, соответственно, когда мы открываем собрание сочинений Есенина, любое его собрание или сборник Сергея хоть сколько-нибудь авторитетный, то первые стихи в нем нас поражают своей поэтической зрелостью, и эти стихи датированы обычно бывают 1910 годом:

Вот уж вечер. Роса
Блестит на крапиве.
Я стою у дороги,
Прислонившись к иве.
От луны свет большой
Прямо на нашу крышу.
Где-то песнь соловья
Вдалеке я слышу.

Или еще более знаменитое:

Там, где капустные грядки
Красной водой поливает восход,
Клененочек маленький матке
Зеленое вымя сосет.

Или еще более известное:

Поет зима – аукает,
Мохнатый лес баюкает
Стозвоном сосняка.
Кругом с тоской глубокою
Плывут в страну далекую
Седые облака…

Мы получаем представление о Есенине как о поэте, который почти не знал периода ученичества. Собственно говоря, эти стихи, которые он в 1910 году как бы писал, представляют собой вполне себе зрелую поэзию, это вот тот Есенин, которого мы хорошо уже знаем. Однако возникли в поле зрения читателей эти стихи поздно, их автографов аутентичных, т.е. 1910 года, не сохранилось. Большинство этих стихотворений возникло в поле зрения читателей, когда Есенин уже перед смертью, в 1925 году, подготовил свое собрание сочинений и своей жене Софье Толстой, тогдашней жене, когда она у него спросила: «Где твои ранние стихи?» – он тогда немного растерялся, и на следующий день он начал диктовать вот эти стихи.

И скорее всего, и даже не скорее всего, а абсолютно точно мы имеем дело с некоторой литературной мистификацией: действительно Есенин создавал стихотворения как бы 1910 года, которые он должен был писать в 1910 году. Об этом мы можем говорить довольно уверенно, потому что на беду Есенина сохранились его стихотворения, написанные немного позже, в 1911-1912 году, когда он уже учился в Спас-Клепиках. У него там был учитель Хитров, который его развивал и давал читать ему книги и который поощрял его в занятиях стихотворчеством.  Есенин исписал целую тетрадку стихами своими, он подарил ее Хитрову, потом она пропала из поля зрения читателей и исследователей. Позже, когда Есенин стал кем он стал, уже после его смерти, эта тетрадка была опубликована. Вот пара стихотворений из этой тетрадки.

К покойнику

Уж крышку туго закрывают,
Чтоб ты не мог навеки встать,
Землей холодной зарывают,
Где лишь бесчувственные спят.

Ты будешь нем на зов наш зычный,
Когда сюда к тебе придем.
И вместе с тем рукой привычной
Тебе венков мы накладем.

Венки те красотою будут,
Могила будет в них сиять.
Друзья тебя не позабудут
И будут часто вспоминать.

Покойся с миром, друг наш милый,
И ожидай ты нас к себе.
Мы перетерпим горе с силой,
Быть может, скоро и придем к тебе.

Вот еще одно стихотворение, которое было написано в Спас-Клепиках в 1912-м году.

Пребывание в школе

Душно мне в этих холодных стенах,
Сырость и мрак без просвета.
Плесенью пахнет в печальных углах –
Вот она, доля поэта.

Видно, навек осужден я влачить
Эти судьбы приговоры,
Горькие слезы безропотно лить,
Ими томить свои взоры.

Нет, уже лучше тогда поскорей
Пусть я уйду до могилы,
Только там я могу, и лишь в ней,
Залечить все разбитые силы.

Только там я могу отдохнуть,
Позабыть эти тяжкие муки,
Только лишь там не волнуется грудь
И не слышны печальные звуки.

Кажется, совершенно очевидна качественная разница этих строк с теми якобы более ранними стихами Есенина, которые мы знаем. Но важнее обратить внимание даже не на это очевидное обстоятельство, а обратить внимание на тематику этих стихотворений. В тех стихотворениях речь идет о привычных для читателя Есенина вещах –  это поэт, который очень органично ощущает себя в природе. Здесь же мы видим стихи о смерти, о тяге к смерти, о болезни, социальных невзгодах, т.е. мы имеем дело с совершенно другой поэтикой, совершенно другой ориентацией.

Здесь Есенин ориентируется на совершенно определенную фигуру, которая нам известна из предыдущих лекций, – это, конечно, Надсон. Это его худосочная муза здесь повлияла на Есенина. И мы знаем, более того, что Есенин первый свой не вышедший сборник стихотворений даже собирался посвятить памяти Надсона, он посылал стихи на конкурс памяти Надсона.

Для чего это все рассказано? Не для того, чтобы Есенина высмеивать или ставить ему на вид, а для того чтобы показать, как этот миф формируется. Вот период, когда Есенин учится, период, когда Есенин читает те стихи, которые читало все его поколение, – он убирается, он нивелируется, он забывается Есениным, и вместо этого он сразу подставляет в свою мифологическую биографию стихи мастера. Стихи поэта, который, еще раз повторяю, от природы, от мира окружающего взял сразу всё, что он хотел взять.

«С боженькой я давно не в ладах»

Точно так же довольно интересно понаблюдать, как Есенин – это нам еще понадобится при нашем разговоре – как он относился к Богу, как относился к религии в детстве. В зависимости от того, кем он хотел показаться перед слушателем, перед читателем, он надевал разные маски. Слово «маски», как кажется, подходит, чтобы говорить о Есенине, потому что он действительно надевал маски очень часто – ту или иную, которая была для него удобна. И вот, например, одному из вопрошавших его современников он рассказывал так: «В Бога верил мало. В церковь ходить не любил. С боженькой я давно не в ладах. Дед считал меня безбожником, крестился, когда меня видел. Как-то из озорства я отрезал кусочек деревянной иконы, чтобы разжечь самовар. Какой скандал был, вся семья меня чуть не прокляла…»

Мы видим, что здесь не просто рассказывается, что маленький Есенин не верил в Бога, но даже он придумывает весьма эффектную деталь, вообще он был мастером таких деталей. Он откалывает кусочек иконы для того, чтобы разжечь самовар. И, может быть, самые внимательные читатели могут вспомнить знаменитый эпизод любимого писателя Есенина Достоевского, а именно «Подросток», где Версилов, главный герой, держит в руках икону, и потом он бросает ее на каменный пол и кусочек этой иконы откалывается.

Другому собеседнику, когда Есенин хотел показаться человеком глубоко верующим, он рассказывал совершенно другое. «Есенин недаром вырос в раскольничьей семье», – начинает вот этот современник. «В раскольничьей» – только прислушайтесь! «…Недаром с детства копировал образа новгородского письма», – откуда под Рязанью образа новгородского письма? – «недаром слушал от своего деда-раскольника библейские легенды и каноны святых отцов. Он учился в большом торговом селе Спас, где был древний храм Спаса, и ему казалось, что там, возле родного Спаса, и родился маленький Иисус».

Вот весьма характерное воспоминание о Есенине-мальчике, где опять прослеживается та же самая линия. Не только поэтический дар, не только поэтический талант унаследовал Есенин от земли-матушки, но и свою религиозность, или, лучше сказать, парарелигиозность, такую пантеистическую религиозность Есенин тоже как бы унаследовал от дедушки-раскольника и из окружающей природы. Заметим, что раскольником, старовером, старообрядцем никто в семье не был, а село Спас дает свой набор религиозных, христианских или псевдохристианских мотивов.

Визит к Александру Блоку

Теперь сделаем скачок во времени и обратим внимание на еще одно обстоятельство, следующий важный эпизод, связанный с Есениным и с его биографией, – это его визит к Блоку, главному символистскому поэту этой поры. Есенин пришел к нему в марте 1915 года. Обычно в мемуарах и статьях современников, когда писалось об этом визите, вообще о визите Есенина в Петроград, говорилось так: «Вот из далекого села Константиново, через Рязань, к нам в Петроград приехал молодой поэт Сергей Есенин. Пришел к Блоку. Блоку понравились его стихи». Дальше начинается литературная биография Есенина.

Получается такая очень эффектная, интересная картина: сельский мальчик, пастушок, приходящий к главному городскому поэту. При этом забывается и игнорируется такое немаловажное биографическое обстоятельство, что перед тем как приехать в Петроград к Блоку, Есенин в течение трех лет прожил в Москве. Это был такого рода семейный промысел, это тоже было характерно для Константинова – большой деревни, находящейся не очень далеко от Москвы. Потому что подрастающие более-менее талантливые дети из этой деревни, а Есенин был, конечно, очень талантливым ребенком, ехали либо в Петроград, либо в Москву на промысел.

И, собственно говоря, отец Есенина начал жить в деревне в уже довольно зрелом возрасте. Он с самого детства жил в Москве, был учеником в мясной лавке и потом мясником. Есенин едет к нему и одновременно поступает в Москве в институт Шанявского, народный университет Шанявского. И эти годы в Москве были важнейшими для формирования поэтического мира Есенина, потому что он сначала приезжает в Москву как ученик Надсона, заочный, разумеется.

В Москве он видит довольно быстро, что это не актуально. Он пытается писать такие народные стихи, но не те народные, которые он потом стал писать, а такие подлинно народные – о нужде крестьян, о трудном опыте крестьянском, то есть те стихи, которые сейчас мы почти не помним. Это стихи, которые писали ученики двух крестьянских поэтов Сурикова и Никитина, прежде всего, и отчасти Дрожжина.

Потом он работает в типографии Сытина, и он пробует, надевает на себя еще одну маску. Он пытается писать стихи от имени рабочего. Это тоже был весьма распространенный такой путь. И вот в типографии Сытина он знакомится со своей будущей первой женой, гражданской женой Анной Изрядновой. И из ее рук он получает книгу Бальмонта. Здесь происходит важнейшее событие в жизни Есенина: он начинает читать модернистов. Он читает Бальмонта, потом Андрея Белого, он читает Блока. И, собственно говоря, происходит некоторый перелом в мироощущении Есенина. Он понимает, какие стихи на самом деле он должен писать. И здесь необходимо сделать маленькое отступление.

Дело в том, что, говоря о литературе XIX века, мы, наверное, не сможем четко и однозначно определить: вот поэты этого времени, прозаики этого времени, они писали больше о городе или писали больше о деревне? Ну, возьмем главное русское произведение XIX века – «Евгений Онегин». Там начинается все в городе, потом все переходит в деревню, потом опять в городе… Тургенев – деревня или город? И про деревню, и про город. Некрасов – то же самое: и про деревню, и про город. Толстой… и так далее.

В 1861 году, после отмены крепостного права, ситуация изменилась. Просто потому, что поэты и прозаики, большинство из которых были дворяне, стали реже бывать в своих имениях, и, соответственно, тема деревни начинает отступать на задний план. А в поэзии модернизма, в поэзии начала ХХ века, 90-х годов, конечно, город оказывается главной темой. Во многом это шло от французов, от Бодлера.

Если деревня и возникала – вот это важно для нас, – то возникала как некий фон. Мужика перестали знать, и деревня воспринималась как такое место, где есть какая-то такая тайная, скрытая религиозная правда. И ждали пришельца. В наш извращенный город должен был прийти крестьянин, который обладал какими-то знаниями недоступными или чувствами, недоступными городскому жителю. И он должен был научить нас, грешных городских людей, тому, как надо жить. Эта концепция во многом, конечно, строилась на основании того, что писал Достоевский, он так видел мужика, и так же видели мужика люди модернизма. И на этой волне поднялся, собственно говоря, в политике, например, такой страшный человек, как Распутин, который как раз и возник на волне ожидания новых религиозных чаяний –  крестьянин, который должен чему-то нас научить.

И учитель, старший товарищ Есенина Николай Клюев, замечательный талантливый поэт, возник тоже на этой волне. Как известно, он начал писать тому же Блоку письма, Блока очаровывая тем, что он говорил: «Ваши стихи, Александр Александрович, поют у нас в деревне». В тоже время он поучал Блока, призывал его отказаться от его дворянства, уйти в народ. В тоже время он прекрасно устраивал через Блока свои литературные дела. Где-нибудь в конце письма часто шло: «Вот я написал там два стихотворения. Если Вас не затруднит, сходите в редакцию…» И Блок послушно шел и печатал эти стихотворения.

То есть что я хочу сказать. Я хочу сказать, что те крестьянские поэты, которые писали настоящие крестьянские стихи, они были забыты. Мы не помним этих имен. Историки литературы, конечно, могут взять c полки почитать сборник какого-нибудь Ивана Белоусова, старшего товарища Есенина, но мы не знаем этих стихов. А вот такие поэты, как Клюев, Есенин, а позже Клычков – они замечательным образом чувствовали, чего от них хотят. Они понимали, чего от них хотят, и дальше они прекрасным образом вписывались в эти ожидания. Именно так они и возникли. И модернисты главные, они как раз чувствовали, что, с одной стороны, эти стихи были чем-то на них похожи, потому что Есенин и Клюев были очень многим обязаны Блоку, и Бальмонту, и Брюсову, и вообще поэтам-символистам в первую очередь. С другой стороны, что-то там было… там были мотивы и темы, про которые поэты городские писали мало, потому что плохо про это знали.

И вот теперь мы можем процитировать довольно большой фрагмент рассказа Есенина поэту Рождественскому, как он впервые пришел к Блоку. Это важно тоже, потому что здесь, как кажется, очень четко прослеживаются основные черты автобиографического мифа Есенина. «Блока я знал уже давно, но только по книгам, – говорит Есенин. – Был он для меня словно икона. И еще проездом через Москву…» Обращу внимание на это: «проездом» – это три года, которые он уже прожил в Москве. «…Я решил: доберусь до Петрограда и обязательно его увижу. Хоть и робок был тогда, а дал себе зарок: идти к нему прямо домой. Ну, сошел я на Николаевском вокзале с сундучком за спиной, стою на площади и не знаю, куда идти, – город незнакомый. Остановил я прохожего и спрашиваю: «Где здесь живет Александр Александрович Блок?» «Не знаю,  – отвечает, – а кто  он такой будет?» Я не стал ему объяснять и пошел дальше». Вот очень выразительный фрагмент.

Если паренек приехал из деревни, то это нормальная реакция: в деревне все друг друга знают, спросил, кто где живет, ну и пошел… Но если ты приехал из Москвы, то ты более-менее представляешь себе, как устроен город, что прохожий не знает Блока. Вот Есенин стилизует себя под этакого простачка. Дальше я пропускаю… Вот он уже приходит к Блоку.

«И вот дверь его квартиры, стою и руку к звонку его не могу поднять. Коли подумать, а вдруг сам Александр Александрович двери откроет. Нет, думаю, так негоже. Сошел вниз, походил и решил, наконец, будь что будет. Но на этот раз пошел со двора, по черному ходу. Поднимаюсь к его этажу, а у него дверь открыта, чад из кухни так и валит. Встречает меня кухарка: «Чего тебе, паренек?» – «Мне бы, – отвечаю, – Александр Александровича повидать». А сам жду, что скажет «дома нет», и мне придется уходить несолоно хлебавши. Посмотрела она на меня, вытирает руки о передник и говорит: «Ладно, пойду скажу, только ты, милый, выйди на лестницу там постой, у меня тут, видишь, кастрюли, посуда, а ты человек неизвестный, кто тебя знает». Ушла, а дверь на крючок прихлопнула. Стою, жду, наконец дверь опять настежь: «Проходи, только ноги вытри». Захожу, ставлю сундучок, шапку снял, а из комнаты идет мне навстречу сам Александр Александрович: «Здравствуйте, кто вы такой?». Я объясняю, кто я такой и что принес ему стихи, он улыбается: «А я думал, вы из Боблова, ко мне иногда заходят земляки, ну и пойдемте», и повел меня за собой».

Очень выразительная сценка, замечательно Есенин обладал этим мастерством. Тут всё как бы: и Блок, который принимает Есенина, правда, не за своего, а земляка своей жены Любови Дмитриевны Менделеевой, которая действительно жила в Боблово. И кухарка, которая видит в Есенине такого деревенского паренька и боится, что он украдет фамильное столовое серебро. И Есенин сам, который боится пойти в парадный вход и идет по черной лестнице. Все мы вспоминаем Достоевского со своим чадом из кухни и т.д.

Все это было бы замечательно, если бы Блок не был таким педантичным человеком. А Блок  – он действительно записывал все. Он был очень аккуратен, и он вклеил в свой дневник в тот день именно, когда Есенин к нему пришел, письмо Есенина, которое тот оставил, придя утром рано. Утром рано он оставил письмо, ушел, а потом вернулся. Вот это письмо:

Александр Александрович, я хотел бы поговорить с Вами. Дело для меня очень важное. Вы меня не знаете, а может быть, где и встречали по журналам мою фамилию. Хотел бы зайти часа в 4.

С почтением С. Есенин

Всё. Мы видим, что все рассыпается: никаких кухарок, никакого черного хода, Блок не может принять Есенина за земляка, а самое главное – здесь опять обратите внимание – совершенно другой тон, совершенно другие апелляции. Есенин апеллирует как раз к чему: Блок мог в московских журналах уже читать есенинские стихи. Заметим, что это довольно такой ловкий ход. Есенин печатался в таких журналах, которые Блок не мог читать, которые совершенно не входили в блоковский круг. Но тем не менее один молодой литератор пишет другому, и все, и больше ничего. Но это неинтересно и не соответствует этому мифу: деревенский простачок, который на самом деле пишет гениальные стихи. А мифу соответствует вот эта история, которую я рассказал.

Первая книга стихов

И первая книга Есенина… А он очень быстро приобретает вес, сначала он идет к Блоку, потом идет к Городецкому, одному из основателей акмеизма, который в акмеизме уже разочаровался, ищет новых дарований как раз из деревенских поэтов. Их поражает этот деревенский подросток, читающий наши символистские почти стихи. Они устраивали Есенину вечера поэтические. Сама Зинаида Гиппиус, которая была очень проницательным человеком, обманывается таким есенинским деревенским видом.

Так вот, в первой книге своей, которая называется «Радуница», Есенин публикует стихотворение, которое как раз во многом тоже очень талантливо построено по некоторой модели,  и эта модель формирует у читателя совершенно определенное представление об этом поэте. И вот я хотел бы разобрать одно стихотворение из этой книги, это одно из заглавных и важных стихотворений. Напомню, книга называется «Радуница». Вот стихотворение про Радуницу и написано. Это стихотворение от 1914 года:

Чую Радуницу божью —
Не напрасно я живу,
Поклоняюсь придорожью,
Припадаю на траву.

Между сосен, между елок,
Меж берез кудрявых бус,
Под венком, в кольце иголок,
Мне мерещится Исус.

Он зовет меня в дубровы,
Как во царствие небес,
И горит в парче лиловой
Облаками крытый лес.

Голубиный дух от Бога,
Словно огненный язык,
Завладел моей дорогой,
Заглушил мой слабый крик.

Льется пламя в бездну зренья,
В сердце радость детских снов,
Я поверил от рожденья
В Богородицын покров.

Ну, вот это стихотворение сделано с удивительным вкусом, замечательно совершенно сделано, Есенин очень здорово умел такие вещи конструировать. Потому что в самой первой строке сказано главное: «Чую Радуницу божью…». Радуница – это день поминовения усопших, праздник. И напоминание об этой Радунице, оно сразу вызывало в читателе городском некоторую неловкость. Читатель не знал про эту самую Радуницу, что такое Радуница. Но в тоже время он мог сделать что: мог снять словарь Даля, настольное чтение большинства филологов и поэтов этого времени, и прочесть, что такое Радуница. С другой стороны, слово «Радуница», которое было однокоренным со словом «радость», давало общее представление.

Есенин таким образом добивался двойного эффекта: с одной стороны, читатель городской сразу ощущал – что-то он знает такое, что-то он ощущает такое, чего я не знаю толком. С другой стороны, очень больших трудностей этот читатель не испытывал, он быстро понимал – какая-то Радуница, какую-то радость Божью этот паренек… И вот что он делает: он не знает, он несознательно ее как-то познает. Здесь ключевым словом является первое: «чую». Действительно, это ощущение «чую» – оно очень важное: вот он, деревенский мальчик, который чует во всей природе разлитую Радуницу Божью. И дальше заметим, что религиозная образность продолжается, но делается это ненавязчиво, без ненужного педалирования.

«Поклоняюсь» – кому, Богу? – «придорожью». А почему придорожью? Потому что это готовит следующий образ стихотворения: Христос, который идет по дороге, Христос – вечный странник. И вот этот мальчик-поэт, который, возможно, даже не знает об этом, он это чувствует интуитивно и поклоняется придорожью. И дальше тоже замечательное: «Припадаю на траву», да? Вот это слово «припадаю» –  оно опять же взято из такого словаря, это такой мягкий, почти неграмотный оборот. «Припадаю на траву», не «падаю на траву», не «ложусь на траву», а «припадаю» – это придало стихам действительно очень большое обаяние. И дальше только, заметим, возникает такая прямая религиозность в этом тексте:

Между сосен, между елок,
Меж берез кудрявых бус,
Под венком, в кольце иголок,
Мне мерещится Исус.

При этом этот образ – «Исус» – дан по-старообрядчески, не «Иисус». Этим же приемом потом воспользуется и Блок в поэме «Двенадцать», где будет «впереди Исус Христос». А самое главное, что этот мотив, связанный с Христом, возникает совершенно естественным образом. Сначала сосны, ёлки, потом березы, а потом возникает образ венка – то ли деревенского венка, то ли тернового венка – и его современная модификация, потому что сосны и елки как раз дают этот образ иголок («…Под венком, в кольце иголок…»), а потом возникает Иисус. И опять – которого он не видит, которого он не знает, вот это замечательное слово «мерещится». Он ощущает в природе разлитое присутствие Христа. Опять вы, городские поэты, вы, городские люди, не чувствуете, не ощущаете, а я, деревенский паренек, это ощущаю.

«Он зовет меня в дубровы…» – вот начинается уже личный контакт с Христом.

«…Как во царствие небес…» – тоже замечательно, дубровы, т.е. дубовые леса, – и царствие небесное.

«…И горит в парче лиловой / Облаками крытый лес» – это такой отчасти пушкинский, отчасти, может, модернистский образ вполне представимый, это можно представить вполне и у Блока, и у Белого – «Облаками крытый лес».

Голубиный дух от Бога,
Словно огненный язык…

Конечно, «Голубиная книга» здесь важна, это такое словосочетание, которое было абсолютно на слуху у всех. Но, кроме того, Есенин… Я не хочу сказать, что он вообще не был близок к народной культуре, он довольно много слышал и от деда, и он действительно жил в деревне. Но, кроме того, он читал Даля, кроме того, он очень внимательно изучал Афанасьева и специально интересовался как раз фольклором и, конечно, фольклором религиозным тоже. И, конечно, «Голубиная книга» – актуальное, важное для него словосочетание, и думаю, что на это он тоже в стихотворении намекает. Вспомним, что роман Андрея Белого, главный прозаический, как раз о секте религиозной, называется «Серебряный голубь». Может, для Есенина это было важно.

…Завладел моей дорогой,
Заглушил мой слабый крик.

Вот возник этот образ придорожья, и теперь снова возникает, и ненавязчиво этот молодой поэт уподобляет себя страннику Христу. Как Христос скитался, бродил по землям, вот так же и он сейчас пошел.

Льется пламя в бездну зренья,
В сердце радость детских снов,
Я поверил от рожденья
В Богородицын покров.

Опять первая строка – абсолютно модернистская строка. «Льется пламя в бездну зренья…» – это прекрасно можно представить и у Блока, и у Белого, и у Брюсова, это символистский словарь. Но дальше все это сочетается опять с образами именно есенинскими, с есенинской попыткой передать это ощущение детского незнания, но детского чуяния Христа: «В сердце радость детских снов…».

И дальше Есенин заканчивает вроде бы наивно, вроде бы очень просто: «Я поверил от рожденья / В Богородицын покров» – на самом деле демонстрируя недюжинноее мастерство. Почему? Потому что Покров Богородицы – это тоже праздник, праздник, который отмечается в октябре. И таким образом начинает Есенин с одного праздника, начинает он с праздника Радуницы, который отмечается весной, а завершает он… В первой строке «Чую Радуницу божью», а в последней строке упоминается праздник Покров Богородицы осенний, т.е. мы вместе с поэтом за эти строфы проходим как бы путь – недаром образ дороги ключевой – от весны к осени. Он пространствовал от весны к осени, но сделано это ненавязчиво, не с педалированием своего мастерства, а так, под сурдинку.

Перемена образа к 1917 году

Нужно сказать, что Есенин много таких стихотворений написал и чрезвычайным успехом они пользовались, но к 1917 году он немного уже от этого образа устал. Он показался ему уже выработанным, и чрезвычайно раздражил он своих читателей (а это был вполне естественный путь), когда после февральской революции и особенно после октябрьской революции он от этого образа отказался, причем не просто отказался, не тихо отказался, а демонстративно отказался.

Скандально отказался, потому что этот мальчик, этот поэт, которому меж елок виделся Иисус, этот мальчик, который в другом стихотворении молился на копны и стога, пишет строки «тело Христово выплевываю из рта» – это тоже выразительно. Что тут имеется в виду? Он приходит в церковь, он принимает причастие, а тело Христово в данном случае – это хлеб, намоченный в вине. И он выплевывает этот причастие, т. е. совершает один из самых кощунственных актов, который может сделать тот, кто пришел в церковь. Заметим: он не не приходит в церковь, он приходит в церковь, принимает и выплевывает, это конечно уже жест авангардный.

Мы уже говорили, что авангард — это эпатаж, вызывание раздражения в читателе. И во многом Есенин начинает играть роль, от которой добровольно сознательно отказался в эту эпоху Маяковский. Вот Маяковский, про которого мы с вами уже говорили, до революции ощущал себя хулиганом, бунтарем – он после революции начинает быть работником. Эту освободившуюся нишу занимает тот поэт, которому после революции будет суждено стать главным соперником Маяковского – Есенин. И дальше роль хулигана, уже вместе с имажинистами, он будет отыгрывать по полной программе. Но это уже немного другая история, и о Есенине 1920-х годов мы тоже обязательно поговорим.

Галерея (68)
Читать следующую
16. Раннее творчество Марины Цветаевой
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше