6
/19
Проза русских символистов: «Петербург» Андрея Белого
Слой за слоем Олег Лекманов открывает перед нами архитектуру «Петербурга» – романа и персонажа, символа символистской прозы.

Вершина символистской прозы

Мы продолжаем наш разговор о символистской прозе. В прошлый раз мы с вами говорили о романе Федора Сологуба «Мелкий бес», а сегодня будем говорить о вершинном произведении символистской прозы – романе Андрея Белого (псевдоним Бориса Николаевича Бугаева), который называется «Петербург». Писался он с 1911 по 1913 год.

Я хочу сразу честно вас предупредить, что вы… Я надеюсь, что вы параллельно с этими лекциями читаете произведения, о которых мы говорим, и хочу сразу вас предупредить, что это сложное чтение. Это чтение непростое, но в то же время этот роман, как кажется, те, кто интересуется русским модернизмом, русской литературой этого периода, не могут обойти. Его невозможно обойти, это редчайшее произведение.

Не говоря уже о том, что оно вписывается не только в ряд русской литературы, но, как мне кажется, оно вполне, с полным на то основанием вписывается в ряд великих западных романов, которые тоже, между прочим, очень нелегко читать. Это Джеймс Джойс, «Улисс», это семь романов Марселя Пруста, объединенных названием «В поисках утраченного времени», и вот роман Андрея Белого «Петербург». Как кажется, это все тексты одного уровня, одного класса, и я думаю, что надо постараться это прочесть.

Биография Белого-Бугаева

Немножко совсем о биографии Андрея Белого. Так на самом деле звали Бориса Николаевича Бугаева, который родился в 1880 году и умер уже в советскую эпоху, в 1934 году.

Он был москвичом. Москвич, написавший роман «Петербург». И это, кстати, важно будет для концепции романа, мы еще об этом, может быть, поговорим. Но, может быть, еще более интересно и важно, что он был сыном математика, причем не просто математика, а математика совершенно выдающегося, сыном Николая Бугаева, декана физико-математического факультета университета. Сам он математику знал не шуточно, а довольно хорошо – это, может быть, тоже нам еще пригодится.

В юности он прочел и открыл для себя главного для младосимволистов автора – Владимира Соловьева. В 1904 году он выпустил первую книгу стихов, которая называлась «Золото в лазури», и тогда же он образовал или, скажем корректнее, был одним из главных участников группы московских студентов, которые называли себя «аргонавтами». От слова «Арго». Как вы помните, аргонавты искали золотое руно, вот они тоже собирались искать мистическое золотое руно.

И плюс к тому Белый еще в это время читает Александра Блока, своего ровесника, своего друга-соперника на всю жизнь, и увлекается его стихами. И вот эта гремучая смесь – Соловьев, поиски «Арго», Блок, отец-математик – все это и дало тот эффект, тот феномен, который называется Андрей Белый.

В 1909 году он выпускает свой первый большой роман, который называется «Серебряный голубь», и вот в 1911-1913 году он пишет «Петербург».

Язык новой эпохи

Разговор  об этом романе я бы начал издалека и напомнил бы о том, о чем мы с вами уже немножко говорили: что младосимволисты по-другому смотрели на задачи искусства, чем смотрели старшие символисты. Старшие символисты – Брюсов, Бальмонт – прежде всего видели свои цели в плоскости эстетического, т.е. нужно было писать другим языком, языком новой эпохи, нужно было передать мироощущение людей рубежной эпохи, это была главная задача, и ориентировались они в первую очередь на французских символистов – на Малларме, на Верлена.

А младосимволисты попытались замахнуться на большее: им показалось, что даже самой качественной, прекрасной литературе недостаточно быть литературой. Что необходимо вырабатывать новый язык не для того, чтобы только говорить на новом языке искусства, но искусство должно стать если не новым Евангелием – так сказать все-таки будет слишком громко – но должно служить целям и религиозным в том числе, мистическим. Может быть, точнее будет сказать именно так: мистическим целям. Соответственно, на символ поколения Блок, Андрей Белый и их старший товарищ, главный теоретик младосимволизма Вячеслав Иванов смотрели тоже немножко по-другому или совсем по-другому, чем на этот символ смотрели Брюсов и Бальмонт.

Согласно младосимволистам, есть два главных способа освоения мира – познание и переживание. Познается мир с помощью науки. Переживания, собственно говоря, это и есть символистское искусство, символическое искусство. Наука рациональна, переживание интуитивно. Соответственно, символ есть – здесь я просто цитирую Андрея Белого – «переживаемый образ, воплощенный в звуке, краске, слове». Собственно, и до символистов все искусство вообще всегда пользовалось символами. Но символисты поставили на символ. Символ становится способом перехода от познания к переживанию, символ становится способом передачи переживания в наибольшей степени.

Главный символ романа

И наш разговор о романе «Петербург», наш анализ этого текста, разумеется, с неизбежностью неполный, мы попробуем построить как разговор о главном символе этого романа. Можно даже сказать – о заглавном символе этого романа, т.е., собственно говоря, о Петербурге. Вот что такое есть Петербург в романе «Петербург» и какими символическими значениями этот образ наделен – вот об этом мы сегодня с вами и попробуем немножко поговорить.

И прежде всего, наверное, следует отметить, что метод Белого-прозаика во многом противоположен методу Сологуба как автора «Мелкого беса», потому что Сологуб, как мы помним, пишет как бы реалистический роман, который оказывается в итоге модернистским. Соответственно, у Сологуба жизнь оказывается отчасти дискредитирована: сначала нам кажется, что мы имеем дело с реальностью, а потом оказывается, что вся эта реальность рассыпается и сводится к мистике, к символизму, к апологии зла, прямо скажем.

У Белого этого не так. У Белого, как кажется, все разнообразные уровни романа важны. В том числе можно назвать «Петербург» и политическим романом, потому что политические реалии этого текста также важны, скажем, как и реалии мистические, символистские. Я думаю, что здесь, может быть, имеет смысл просто напомнить, что «Петербург» – более органически символический роман, чем «Мелкий бес». И так часто бывает, что когда человек начинает, как Сологуб, который писал один из первых символистских романов, то он очень часто пережимает в сторону символизма, у него реальность оказывается такой… иллюзорной. Белый писал уже в то время, когда Сологуб, Ремизов и другие прозаики расчистили площадку для него. Ему не нужно было жертвовать, пренебрегать реальностью, она вошла в символический мир этого текста наряду с другими слоями.

Первый слой – политический

Итак, первый слой, который мы можем выделить в этом романе и в этом символе Петербурга: Петербург есть столица современной России (современной Белому), соответственно, «Петербург» – политический роман. Здесь, пожалуй, нужно сразу указать на то, что действие этого романа, конечно, совершенно не случайно, происходит в 1905 году. Т.е. в том году, когда свершилась первая русская революция и вообще жизнь России накренилась, все изменилось. Напомню, что началась революция, собственно говоря, в Петербурге.

Первое, главное событие, которое положило начало этому снежному кому, который потом покатился – это было так называемое «Кровавое воскресенье», 9 января, когда народ пришел на Дворцовую площадь говорить с царем, царь не вышел, началась кровь большая, и вот с этого времени все покатилось.

Белый, как это часто бывает в таких великих модернистских текстах, не педалирует тему 1905 года прямо. Собственно говоря, мы узнаем о том, что речь идет о 1905 годе, почти случайно. Это вообще характерный для Белого прием – главное проговаривается почти под сурдинку, очень быстро. «В это время трамвай еще не бегал по городу». Т.е. нам рассказывается про трамвай. А дальше: «Это был 1905 год». Т.е. о 1905 годе упоминается не в связи с революцией, а в связи с тем, что трамвай не бегал.

Но само построение, сам синтаксис финала этого фрагмента – «Это был 1905 год» – невольно цепляет внимание читателя, внимание слушателя этого романа, он запоминает, конечно, это предложение, тем более что оно вставлено почти в самое начало романа «Петербург». Если он это запоминает, то дальше он, особенно современник Белого, легко считывает те многочисленные политические намеки, которые в этом романе содержатся.

Ну, например: в романе упоминаются кровавые обложки революционных журнальчиков, на которых изображен Аблеухов-старший. Аполлон Аполлонович Аблеухов – это главный герой романа, вокруг него и его сына Николая Аблеухова все вращается. И читатель, который просто видел, помнил…

Роман пишется в 1911-1913 году, московские и петербургские читатели хорошо помнили эти кровавые журнальчики, журнальчики с кровавыми обложками, на которых красовался портрет главного прототипа этого романа, зловещей фигуры того времени Победоносцева. Это была такая очень значимая фигура. Вспомним, что и у Блока в «Возмездии» есть строчки про него: «Победоносцев над Россией // простер совиные крыла». От нас сейчас это ушло, для нас Победоносцев – пустой звук. Тогда это была очень важная фигура, и, еще раз повторяю, современный Белому читатель легко это считывал.

Далее упоминается друг, приятель Аблеухова-старшего, которого зовут в романе «граф Дубльве». Это тоже довольно простая загадка, которую тогдашний читатель считывал очень легко: с дубль-в начинается немецкая фамилия еще одной ключевой фигуры той эпохи Витте, который был в 1905 году российским председателем Совета министров.

Еще один персонаж, которого зовут Вячеслав Николаевич, это еще один друг Аблеухова, о котором сообщается, что он убит террористом – это, без сомнения, Плеве, еще одна знаковая фигура эпохи, сенатор, чиновник очень крупного масштаба, убитый террористом Сазоновым.

Но не только то удовольствие, которое испытывал читатель от узнавания персонажей, главных персонажей эпохи, не только это, конечно, связано с политикой в этом романе. В романе, собственно говоря, есть такие классические персонажи революционного или антиреволюционного романа. Есть террорист, которого зовут Неуловимый, Дудкин, есть провокатор, фамилия которого Липпанченко и в котором тоже с трепетом, ужасом и наслаждением, конечно, читатели узнавали главную фигуру, главного провокатора 1905 года Азефа.

Есть государственный муж, собственно, сам Аблеухов, которого хотят взорвать в романе, вокруг этого крутятся события. Есть шпик Морковин. И есть целая сцена – сцена бала у Цукатовых, эпизодических персонажей этого романа, где перед читателем дефилируют один за другим персонажи, в которых карикатурно изображены многие чиновники, сановники петербургские этого времени.

Но кроме того, есть и сцены, связанные с темой революции. Описывается митинг. Аблеухова должны взорвать бомбой. Есть сцена увольнения одного из персонажей, Степки. И вполне отчетливо для читателя вырисовывается образ Петербурга как города реакции, города, который противостоит всей России, который погряз в консерватизме.

И соответственно, главная топографическая черта, главная топографическая примета этого романа – прямолинейный Невский проспект, противопоставленный Москве, другим городам и даже остальным районам Петербурга – те самые знаменитые «острова», где, собственно говоря, революционная жизнь протекает. Это все для романа оказывается очень важным. Здесь еще раз повторю, мне кажется, это существенно: сам Андрей Белый – москвич. Он на Петербург смотрел как раз как на такой имперский город, консервативный город, иронически, и это известно из его писем, из его воспоминаний и т.д. Вот первый набор смыслов, который мы считали.

Второй слой – геометрический

Второй набор: Петербург есть архитектурно организованный город. Собственно говоря, это очень важно, конечно. Петербург замысливался сразу как город, устроенный по определенному плану. И здесь нужно сказать о том, что важнейшей темой этого романа является тема, которую можно назвать геометрической. Еще раз напомню: отец Белого математик, а сам он математику знал очень хорошо, почти профессионально ей занимался. И на самых разных уровнях эта тема возникает.

Ну, например, Аполлон Аполлонович Аблеухов, главный персонаж романа, устраивает ревизию своему инвентарю, он все предметы в своей квартире, в своем доме укладывает определенным образом, по списку, составляет реестр.

Тот самый Невский проспект, о котором мы уже говорили, в одной из сцен описывается так (глазами Аблеухова мы смотрим на него): «Более всего он любил прямолинейный проспект; этот проспект напоминал ему о течении времени между двух жизненных точек…» – вот видите, возникает эта математическая образность, геометрическая; «и еще об одном: иные все города представляют собой деревянную кучу домишек, и разительно от них всех отличается Петербург».

И любимое занятие Аблеухова, любимые предметы Аблеухова – это предметы, геометрически выстроенные. Он садится в куб кареты, он наблюдает, его успокаивает зрелище Петербурга – домов-квадратов, которые стоят по этому Невскому проспекту. И кажется очевидным, что эта тема с политической, в общем, оказывается связана. Собственно говоря, все темы, все слои, как и должно быть в большом тексте, в большом романе, накладываются друг на друга. Это мы их вычленяем при анализе, они как бы спрессованы в некий единый символ Петербурга. Так вот, эта тема – геометрическая, архитектурная – оказывается очень тесно связана с темой политической. Петербург предстает организованным городом, с одной стороны, – казалось бы, это такая положительная характеристика.

Но в то же время он предстает умышленным городом, городом, неестественно устроенным, городом, где все подчиняется холодным законам математики, скажем так, но не живым законам жизни. И когда Белый иронически говорит, что есть Петербург, а вся остальная Россия – это куча домишек, собственно говоря, вся остальная Россия, куча домишек – это и есть та Россия, которую Блок воспевал. С ее серенькими домами. Та Россия, которую Белый любил, конечно, гораздо больше, чем этот вот организованный, холодный, мертвый, консервативный – видите, мы опять накладываем один слой на другой – Петербург.

Третий слой – «Запад-Восток»

Третья, очень важная тема «Петербурга», третье слово, которое мы можем попытаться снять из этого символа – Петербург есть европейский город. И Белый в романе решает еще одну очень важную задачу, важную для себя, важную вообще для поколения литераторов, к которому он принадлежал, и вообще важную для России того времени. У него в романе возникает отчетливое противопоставление «Запад – Восток».

Причем Восток представлен очень широко. Восток в романе – это и Китай, это и Япония, и семитские племена, о которых тоже рассуждает Белый в «Петербурге». Это тоже в это семантическое поле Востока входит. Сразу скажу, что, к сожалению, Белый был заражен в течение некоторого времени антисемитизмом, это в его некоторых статьях отразилось прямо, в «Петербурге», слава богу, только косвенно. Это не антисемитский роман, но тем не менее все-таки характерным образом семитские племена представляют тот полюс, ту область, область Востока, которой Белый противопоставляет Запад.

Эта идея, разумеется, не идея Андрея Белого, она возникла довольно давно. Можно вспомнить о Соловьеве, и его знаменитом стихотворении «Панмонголизм», и его знаменитом, очень важном для всех символистов тексте, который называется «Три разговора», где как раз они все мучительно ожидают опасности, которая придет в европейский мир, и это опасность с Востока прежде всего, «желтая опасность», как тогда иногда говорили.

После революции об этом много говорили в группе «Скифы», которую идеологически возглавлял друг Андрея Белого Иванов-Разумник, а Блок именно тогда написал это знаменитое стихотворение «Скифы», которое все помнят: «Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы. // Попробуйте, сразитесь с нами!  // Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы, // С раскосыми и жадными очами!». Ну вот после революции, как мы видим, это приобретает новый оттенок, Блок почти любуется этими скифами.

В романе «Петербург» этого нет. Азия, Восток предстают как опасное начало, опасная держава, и здесь тот же Аполлон Аполлонович, который сначала кажется персонажем сугубо сатирическим, иронически описываемым, вдруг оказывается в какой-то момент одним из символов Запада. Т.е. консерватизм, по Белому, борется с опасностью с Востока. Вот какой портрет Аполлона Аполлоновича возникает: «…черное очертанье кареты из рыжеющей мглы вдвинулось в круг фонаря, подставляя свой герб: единорога, прободающего рыцаря…», «Аполлон Аполлонович считал себя рыцарем»; «Взор сенатора невзначай упал на трюмо…» – он смотрит на себя в зеркало – «…ну и странно же трюмо отразило сенатора: руки, ноги, бедра и грудь оказались вдруг стянуты темно-синим атласом: тот атлас во все стороны от себя откидывал металлический блеск: Аполлон Аполлонович оказался в синей броне; Аполлон Аполлонович оказался маленьким рыцарьком и из рук его протянулась не свечка, а какое-то световое явление, отливающее блестками сабельного клинка».

Это несколько цитат я соединил в одну. Мы видим здесь, что пускай насмешливо – он не рыцарь, а «рыцарек», он совсем маленького роста, ничтожного роста – но все-таки он предстает таким борцом за западные ценности. И именно поэтому, по-видимому, его и зовут Аполлон Аполлонович, т.е. сдвоенным именем бога Аполлона, одного из символов европейской культуры и вообще европейского начала.

При этом (и, собственно говоря, мы об этом мало говорим, а наверное, следовало бы говорить побольше о символике имен этого романа) он, конечно, Аполлон Аполлонович, но фамилия его – Аблеухов. Это фамилия восточная, татарская. Т.е. в этом западном начале – начинается-то с «Аполлон Аполлонович» — таится опасность восточного конца.

О том же самом Аполлоне Аполлоновиче в начале романа рассказывается так: «Аполлон Аполлонович Аблеухов был весьма почтенного рода: он имел своим предком Адама». Ну, это, понятно, шутка, у всех у нас предок Адам. А вот дальше: «И это не главное: несравненно важнее здесь то, что благородно рожденный предок был Сим, то есть сам прародитель семитских, хесситских и краснокожих народностей». Вот тут возникает уже тема сочетания этого западного – Адам, собственно, тоже один из символов европейской, конечно, культуры, и это подкрашивается семитскими, хесситскими и краснокожими такими оттенками.

А дальше Белый делает еще более сильный ход. «Здесь мы сделаем переход к предкам не столь удаленной эпохи. Эти предки (так кажется) проживали в киргиз-кайсацкой орде, откуда в царствование императрицы Анны Иоанновны  доблестно поступил на русскую службу мирза Аб-Лай, прапрадед сенатора, получивший при христианском крещении имя Андрея и прозвище Ухова. Так о сем выходце из недр монгольского племени распространяется Гербовник Российской Империи».

Вот, мне кажется, очень выразительная цитата, которая показывает, что все это западное, которое есть в русской культуре, в русских людях, на самом деле обманчиво: копни – и окажется Восток. И этот Восток угрожает тому западному, тому прогрессивному, что есть в русском обществе и русской культуре.

Умышленный город

Еще один смысл, еще один слой, который символически очень важен – это то, о чем мы уже говорили, но сейчас, мне кажется, это нужно немножко усилить в нашем разговоре. Белый показывает Петербург как умышленный город. Мы с вами говорили, что это архитектурно выстроенный город, но важнее, может быть, даже не это. Петербург – непонятно, собственно говоря, есть он или нет. Петербург – призрачный город. «Если же Петербург не столица, то – нет Петербурга. Это только кажется, что он существует. Как бы то ни было, Петербург не только нам кажется, но и оказывается – на картах». Вот одно место романа.

А вот другое, очень выразительное: «…на теневых своих парусах полетел к Петербургу оттуда Летучий Голландец из свинцовых пространств балтийских и немецких морей, чтобы здесь воздвигнуть обманом свои туманные земли и назвать островами волну набегающих облаков; адские огоньки кабачков двухсотлетие зажигал отсюда Голландец, а народ православный валил и валил в эти адские кабачки, разнося гнилую заразу…» Понятно, что Голландец отсюда – это Петр, который в Голландии обучился европейскости. И эта тема, тема Петербурга как умышленного города, города туманного, непонятного, опять соединяется с темой обмана русских людей: русские люди, которые валят в эти кабачки, открываемые Петром.

И дальше нужно, конечно, сказать о том, что одним из центральных образов этого романа является образ Медного Всадника. Здесь, конечно, Белый не был оригинален, он продолжал традицию. Сознательно не был оригинален в этом оригинальнейшем романе в данном случае, потому что он продолжал уже устоявшуюся традицию.

«Петербургский текст»

И вот здесь, наверное, есть смысл несколько слов сказать о таком явлении, как «петербургский текст». «Петербургский текст» – это понятие, которое было введено выдающимся русским филологом ХХ века Владимиром Николаевичем Топоровым. А вслед за ним возникли какие-то разные спекуляции на этом, потому что стали говорить о «костромском тексте», «ярославском тексте»… Да и «московский текст» – это тоже, собственно говоря, неправильно. Потому что Топоров настаивал на том, что это уникальное явление – «петербургский текст».

Что, собственно, он говорил? Он говорил, что поскольку Петербург – город, выстроенный по определенному плану, то сама архитектурная расположенность объектов этого города задает некоторые важнейшие темы вообще всех остальных текстов, с Петербургом связанных, будь то картины, будь то фильмы (потому что Топоров говорил и о более поздних явлениях культуры).

Вот пример, скажем, который он приводил и который и для нас тоже важен. Он говорил, что на одной стороне Невы, возле Исаакиевского собора, стоит Медный Всадник, Фальконетов монумент Петру, где конь как бы над пропастью вздыбился, а на другой стороне Невы, немножко справа, находятся сфинксы. И таким образом Запад, западное и восточное оказываются как бы в самом городе Петербурге находящимися друг напротив друга. Они как бы противостоят друг другу, а границей оказывается Нева, которая очень часто в «петербургском тексте» оказывается синонимом, символом Леты, т.е. реки времени, реки забвения.

И Топоров довольно подробно описал «петербургский текст» от его начала, от его основания, через XIX век, где прежде всего «петербургский текст» воплотился в литературе как раз, где есть «Медный Всадник» Пушкина, где есть романы Достоевского «Преступление и наказание» и «Подросток», где очень важна тема как раз Петербурга как города, находящегося в каком-то иллюзорном пространстве. Ну, конечно, и Гоголь.

И важнейшим «петербургским текстом», собирающим, как линза в пучок, очень многие мотивы и темы Петербурга, является в период русского модернизма как раз роман Белого. И, разумеется, Белый не мог не сделать Медный Всадник одним из главных символов, потому что, конечно, он протягивал как бы руку Пушкину с его текстом «Медный Всадник», где тоже, как мы помним, образ Петра двоится. С одной стороны, Петр – основатель великого, прекрасного, удивительного города. С другой стороны, Петр есть тот, кто губит Россию, губит маленького человека. Именно его произволом разливается эта страшная вода и умирают люди.

В этом романе это тоже так, и Медный Всадник тоже скачет по улицам Петербурга: «Пролетел в туман Медный Всадник; у него в глазах была – зеленоватая глубина; мускулы металлических рук – распрямились, напружились; и рванулось медное темя; на булыжники конские обрывались копыта, на стремительных, на ослепительных дугах; конский рот разорвался в оглушительном ржании, напоминающем свистки паровоза; густой пар из ноздрей обдал улицу световым кипятком; встречные кони, фыркая, зашарахались в ужасе; а прохожие в ужасе закрывали глаза».

А второй символ петербургского текста – адмиралтейская игла, которой завершается Невский проспект. Так вот, роман «Петербург» первоначально должен был просто называться «Адмиралтейская игла», это было одно из названий романа. И вот между этим Медным Всадником, хаотически страшной фигурой, и символом стройности, строгости Петербурга адмиралтейской иглой как раз и развивается, разворачивается как бы «петербургский текст» этого романа «Петербург».

И из того, что город Петербург является городом умышленным, придуманным, может быть, даже не существующим, Белый выводит еще один, для его времени очень смелый вывод, он делает очень смелый художественный ход: он полагает, что раз город придуманный, значит, и люди в нем тоже могут быть придуманными. Главному герою романа Аблеухову-старшему (потому что есть еще его сын, Николай Аблеухов) представляется, что вообще все люди петербуржские рождены игрой его мысли, его мозговой игрой, как пишет об этом Белый. «Мозговая игра носителя бриллиантовых знаков…» – это Аблеухов, бриллиантовые знаки – это ордена, которые его отличают от других простых смертных – «…отличалась странными, весьма странными, чрезвычайно странными свойствами: черепная коробка его становилася чревом мысленных образов, воплощавшихся тотчас же в этот призрачный мир.  <…>  Аполлон Аполлонович был в известном смысле как Зевс: из его головы вытекали боги, богини и гении. Мы уже видели: один такой гений (незнакомец с черными усиками), возникая как образ, забытийствовал далее прямо уже в желтоватых невских пространствах, утверждая, что вышел он – из них именно: не из сенаторской головы…»

Вот, мне кажется, очень выразительный фрагмент: как Зевс, их головы которого, как мы знаем, рождались боги и богини, вот так же из сознания, из головы Аблеухова-старшего рождается этот незнакомец с черными усиками. А кто этот незнакомец с черными усиками? А это тот самый террорист Дудкин, которые должен взорвать сенатора Аблеухова.

И таким образом, эта политическая тема, очень важная для многих исторических романов, например, для романов Мережковского Дмитрия Сергеевича, одного из учителей Белого в искусстве, тема взаимосвязанности убийц и тех, кого они убивают, тема взаимосвязанности палачей и тех, кого они казнят, решена здесь на таком метафизическом уровне. Терроризм оказывается порожден мозговой игрой сенатора, т.е. того самого персонажа, которого должны уничтожить.

За создателями петербургского мифа

И здесь тоже можно напомнить о том, что, играя в такую игру, Белый отчасти следует тоже за создателями петербургского мифа. Кто был первым из тех, кто так ярко и замечательно придумал, что его главный герой будет одновременно и персонажем, и живым человеком? Это был Пушкин. В «Евгении Онегине», как мы помним, с одной стороны – «с героем моего романа // Без промедленья, в тот же час // Позвольте познакомить вас…», т.е. Онегин оказывается персонажем, героем, которого придумал Пушкин. С другой стороны – «Онегин, добрый мой приятель». Так кто Онегин – приятель, знакомый, реальный человек или порождение фантазии? Пушкин это замечательно придумал и это обыгрывал. Известно, что он настаивал на том, чтобы на иллюстрации к «Евгению Онегину» он сам рядом с Евгением Онегиным был изображен возле Петропавловской крепости. А Белый на новый совершенно лад это сделал.

Таким образом, Петербург оказывается, если мы на этот слой еще внимательно посмотрим, воплощением сознания современного человека, который одержим дьяволом. Конечно, дьявол все время присутствует в этом романе.

Здесь можно сравнить с «Преступлением и наказанием», где тоже непонятно, то ли… Ну, т.е. понятно как бы, но в то же время эта возможность тоже допускается. То ли все происходит на самом деле, то ли помраченный жарой, ужасом перед тем, что он совершил, а главное – дьяволом, собственно говоря, Раскольников порождает ужасные картины, которые перед нами мелькает.

И недаром дьявол в романе возникает, возникает в образе красного домино. И здесь опять Белый себя проявляет как такой идеальный символист: с одной стороны, это маскарадный костюм, который надевает на маскарад сын Аблеухова Николай, а с другой стороны, этот образ разрастается до такого совершенно фантастического, фантасмагорического, что мы не можем сказать, что на самом деле. На самом деле этот образ красного дьявола – всего лишь картонка, костюм из картонки, или это такой огромный большой символ.

И этому образу красного домино в романе противопоставляется образ Христа, белого домино. Причем это белое домино, мы уже об этом говорили, как бы случайно у Белого очень часто оказывается бумажным. И если образ красного домино настойчиво повторяется в романе, то белое домино так под сурдинку – этот образ возникает единственный раз.

Особенности прозы

Ну, вот мы с вами поговорили немножко об этом символе «Петербурга». Но, как кажется, этого все-таки недостаточно – поговорить только об этих слоях, об этих уровнях. Даже когда я читал отрывки из романа, вы, наверное, услышали, что этот роман написан совершенно особым языком. Что, как и положено гениальному символическому роману, все подчинено некоей единой задаче. Ну, например, вот та математичность, о которой мы с вами говорили, на уровне построения фраз тоже, как кажется, проявляется. Потому что, собственно говоря, с чем мы имеем дело – с ритмизованной прозой. Т.е. прозой, которая могла бы быть записанной в столбик, и тогда бы мы имели дело почти с поэзией, т.е. с более математически устроенным текстом, чем просто проза.

При этом Белый работает виртуозно, и эта математическая четкая организованность оказывается иногда у него иронической. Например, он называет главы, главки своего романа кусочками, строчками, выдранными из текста. Причем выдранными как будто бы клещами, как будто без всякой логики. Например, глава может называться «Двух бедно одетых курсисточек…». Потом мы начинаем читать главу, и это «двух бедно одетых курсисточек» попадает в контекст: он увидел двух бедно одетых курсисточек, которые там… и т.д. Зачем этот прием? Да вот за этим и нужен, что это вроде бы все четко математически организовано, а на самом деле хаос, с которым эта математичность должна бороться, начинает побеждать.

Конечно, для этого текста очень важна и звукопись. В этом смысле Белый – великий экспериментатор, он все время находится на грани между поэзией и прозой. И мы с вами уже сказали – когда героя зовут Аполлон Аполлонович Аблеухов, то это, конечно, важно. Вот это раздирающее рот «А» в начале имени, отчества и фамилии главного героя многое говорит о герое.

Но помимо всего прочего оно еще и намекает, и здесь об этом тоже хотя бы два слова нужно сказать, мы говорили, но сейчас, может быть, стоит подвести некоторый итог здесь тоже, что этот великий сенатор, этот великий Аполлон Аполлонович Аблеухов чем-то напоминает, даже и внешне, может быть, самого ничтожного, хотя и трогательного героя русской литературы Акакия Акакиевича Башмачкина. Собственно говоря, даже Аполлон Аполлонович Аблеухов – Акакий Акакиевич Башмачкин, совершенно очевидно сходство этих имен.

Напомним, что Акакий Акакиевич Башмачкин является, во-первых, героем «петербургского текста», повести «Шинель», входящей в «Петербургский цикл». Во-вторых, текст-то тоже о том, как дьявол пытается завладеть душой человека – вот о чем Юрий Борисович Норштейн, кажется, сейчас снимает свой великий мультфильм, надеюсь, когда-нибудь закончит. И в третьих, эти петербургские декорации у Гоголя, как и в романе Белого, инфернально окрашены и описывают борьбу маленького человека за свое достоинство и т.д., если мы говорим о финале. Даже бомба у Белого имеет имя, отчество и фамилию, которые фонетически тоже очень выразительны: бомбу называют Пепп Пеппович Пепп. Вот эта игра согласными и гласными тоже очень важна.

Масочность персонажей

И, наконец, пожалуй, последнее, что мне бы хотелось сказать в связи с этим романом, на что я хотел бы обратить ваше внимание: это на масочность его персонажей. Может быть, вы тоже это уже услышали даже в цитатах. Что все время Белый балансирует на такой очень тонкой грани между патетикой, мистикой вполне серьезной, мистикой с претензией, но все время это все уравнивается или сводится иногда почти на нет иронической интонацией, к которой он прибегает. Почти издевательской интонацией. И герои его тоже часто напоминают не только живых людей, хотя это важно – каждого из них можно полюбить, почти каждому из них можно посочувствовать.

Аполлон Аполлонович, который кажется уж совсем таким монстрообразным, вдруг в какой-то момент оказывается таким милым старичком. В этом смысле сопоставление с Акакием Акакиевичем, как кажется, работает на это. Мы же сочувствуем Акакию Акакиевичу? Вот так же и Аполлону Аполлоновичу. Вдруг этот сенатор, великий, ужасный, совершающий какие-то отвратительные государственные поступки, оказывается маленьким старичком, которого так легко придавить, убить. И мы начинаем испытывать к нему жалость. Но в то же время эти персонажи одновременно оказываются персонажами-масками.

Я скажу только об одном персонаже немножко поподробнее, о котором мало говорил, а он заслуживает большего. Это сын Аполлона Аполлоновича Николай Аблеухов, который, во-первых, участвует в маскараде, я уже сказал, в красном домино, а во-вторых, Белый когда говорит о нем, он все время использует прием: он то кажется писаным красавцем, и все женщины восхищаются им, в том числе Софья Лихутина, в которую он полувлюблен. То он кажется уродом, похожим на лягушку. И здесь, во-первых, как раз мы видим, мне кажется, очень ярко проявляется это: он надевает то такую маску, то такую, и в романе все время эти маски меняются.

А во-вторых, я хочу напомнить, что в русской литературе, правда, не в «петербургском тексте», но тоже в важном романе о борьбе беса с человечностью есть персонаж, который кажется то писаным красавцем, и все в восторге от него, то уродом. Это Ставрогин, герой романа Федора Михайловича Достоевского «Бесы», который тоже, конечно, очень важен для символики романа «Петербург».

Вот вкратце то, что я хотел вам рассказать о романе «Петербург». Признаюсь, что мы не коснулись и десятой части заложенных в нем смыслов, но если после этой моей лекции вы захотите взяться за роман и попробовать медленно, не торопясь, смакуя его почитать, я, наверное, буду считать свою сегодняшнюю задачу выполненной. Спасибо.

Галерея (90)
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше