10
/19
Ранний период творчества Осипа Мандельштама
Анализ трех ранних стихотворений Осипа Мандельштама, важных для понимания его творческого пути.

Чем важен ранний Мандельштам

Сегодня мы с вами будем говорить о раннем периоде творчества Осипа Мандельштама, о периоде с 1908 приблизительно по 1916 год, когда он как поэт сформировался. Это не случайно. Не случайно мы не все его творчество сразу попытаемся обнять, а только один первый период. Потому что, во-первых, действительно, трудно найти в русской поэзии XX века более влиятельного стихотворца на сегодняшний день. И, скажем, когда проводятся какие-то опросы среди современных поэтов, среди современных читателей, то кажется, даже Есенина и даже у широкой публики Мандельштам слегка в создании потеснил, а уж среди поэтов он называется первым или вторым чаще всего.

Но дело не только в этом. Творчество Мандельштама очень резко разбивается по периодам. Бывают поэты – мы немножко уже об этом говорили – скажем, такие как Анненский, которые не мыслят свое творчество как путь.

Бывают поэты, которые свое творчество мыслят как путь – Блок (и об этом мы тоже говорили). Вот Мандельштам относится ко второй группе поэтов. Недаром его книги стихов выстраиваются тоже чаще всего хронологически, т.е. начиная от ранних стихов к поздним, и таким образом читатель имеет возможность проследить, пройти вслед за поэтом по тому пути, который он прошел.

И более известен, пожалуй, более популярен, конечно, поздний Мандельштам. Именно стихи позднего Мандельштама считаются такими наивысшими его достижениями. Но, во-первых, и стихи Мандельштама-акмеиста, и даже стихи Мандельштама, написанные до того, как он примкнул к акмеизму, заслуживают большого внимания сами по себе. А кроме того, без того, чтобы понять, как писал, о чем писал, каким образом писал ранний Мандельштам, мы позднего Мандельштама тоже не поймем.

Своеобычный подражатель

И первое, на что хотелось бы обратить внимание, — это на то, как Мандельштам удивительно рано превратился в интересного поэта. Все-таки обычно мы если не с насмешкой, то с мягкой улыбкой читаем первое стихотворение или первые десять стихотворений, или первые двадцать стихотворений почти любого поэта до того, как он начинает писать шедевры, до того, как он находит себя. В случае с Мандельштамом есть такие стихотворения, есть два таких стихотворения, которые он написал еще в Тенишевском училище, а он окончил это привилегированное учебное заведение в Петербурге.

Это два стихотворения, в которых явно, очень ясно видно, кому он подражает. Он, как и почти все поэты его поколения, подражал Надсону, когда начинал. И это стихотворения 1907 года. Однако уже в первых опубликованных стихотворениях Мандельштама, стихотворениях 1908 года, Мандельштам обрел себя и очень рано начал писать такие стихи, которые уже невозможно было перепутать ни с чьими другими. Когда мы читаем сегодня «Дано мне тело – что мне делать с ним…» или «Звук осторожный и глухой // Плода, сорвавшегося с древа…», то это уже настоящий Мандельштам.

И здесь я хотел бы обратить ваше внимание на некоторый парадокс. Этот ни на кого не похожий поэт в течение долгого времени почти не воспринимался собратьями по перу, почти не воспринимался в первую очередь старшими символистами. Его стихотворения были настолько неожиданны, настолько своеобычны, что казались эпигонскими. Александр Блок писал Андрею Белому о Мандельштаме как о поэте второго сорта. И только когда Мандельштам вступил в объединение «Цех поэтов», возглавлявшееся Гумилёвым, об этом объединении мы немножко говорили, он обрел, как писала Надежда Яковлевна Мандельштам, «круг единомышленников».

Два свойства поэзии Мандельштама

И, пожалуй, сразу хотелось бы сказать о двух свойствах поэзии Мандельштама. Первое среди них – это опора на чужое слово, то, что с легкой руки замечательного американского филолога русского происхождения Кирилла Федоровича Тарановского называется словом «подтекст», т.е. когда очень важные смысловые оттенки текста обнаруживаются, только когда мы понимаем, что этот текст отсылает к другому произведению, стихотворению, или прозаическому фрагменту, или живописному фрагменту. Это первое.

А второе – необходимо сказать об одном свойстве Мандельштама, которое в ранних его стихах замаскировано, не так отчетливо бросается в глаза, а в поздних выступает на первый план. Мандельштам сам в таком теоретическом эссе своем, которое называется «Разговор о Данте» (он называет там главного итальянского поэта Дант, поэтому можно сказать «Разговор о Данте», не «Разговор о Дантэ»)… Так вот, в «Разговоре о Данте» Мандельштам говорит, что поэтическое слово есть пучок, и смысл из него торчит в разные стороны.

Это определение действительно объясняет кое-что и в Данте, но многое оно объясняет и в самом Мандельштаме. Потому что когда мы читаем его стихи, мы, снимая слой за слоем, понимаем, что возможна не одна, не две, не три, не пять, а множество интерпретаций текста, причем все они оказываются цельными. И внешне это, казалось бы, напоминает символизм. Мы с вами, помните, говорили о том, что как раз символистские стихи устроены так, что каждое слово в них обозначает и то, и другое, и третье, и пятое. Как мы с вами еще сегодня убедимся, Мандельштам отнюдь не символист, но для него этот закон многозначности слова, а иногда в его стихах слово не просто имеет два значения, а имеет просто противоположные значения, два или три; так вот, в его стихах этот закон работает.

Стихотворение «Дано мне тело…»

И разговор о конкретных текстах Мандельштама давайте начнем с короткого разбора первого стихотворения его первой книги стихов «Камень». Вернее будет сказать – первого издания этой книги, потому что во втором издании, которое вышло в 1915 году, эту книгу открывало другое стихотворение. А в первом стихотворение вот какое, 1909 года.

Дано мне тело — что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?

За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите, мне благодарить?

Я и садовник, я же и цветок,
В темнице мира я не одинок.

На стекла вечности уже легло
Мое дыхание, мое тепло.

Запечатлеется на нем узор,
Неузнаваемый с недавних пор.

Пускай мгновения стекает муть –
Узора милого не зачеркнуть.

Анализ стихотворения «Дано мне тело…»

Ну, на что можно в первую очередь обратить внимание, так это на первое слово этого стихотворения – на слово «дано». Стихотворение начинается, как начинается математическая задача, как начинается теорема. «Дано». Что дано? Дано тело. И дальше и в этом стихотворении, и во всей книге «Камень» как раз идет речь о том, что делать с этим телом. Приключения тела в пространстве, ощущения, которые испытывает человек в пространстве – это главная тема книги Мандельштама и главная тема этого стихотворения.

Однако этим вопросом – что делать с телом? – Мандельштам не ограничивается, а следом за ним задает еще один вопрос: «За радость тихую дышать и жить // Кого, скажите, мне благодарить?» Т.е. возникает вопрос о существовании высшей силы, о существовании Бога. И стихотворение устроено так, что, казалось бы, уже следующие строчки дают очень четкий ответ: себя. «Я и садовник, я же и цветок, // В темнице мира я не одинок».

Т.е., казалось бы, это такой солипсический текст в духе одного из учителей всех поэтов постсимволистского поколения Федора Сологуба, у которого, между прочим, есть стихотворение, во многом похожее на стихотворение Мандельштама. Вот уже мы начинаем говорить о подтекстах Мандельштама. «Кто дал мне это тело // И с ним так мало сил…» — пишет Сологуб. Как видим, перекличка очень прямая. Однако такой ответ – «Я и садовник, я же и цветок», т.е. «я» – противоречит опять зачину стихотворения. Мы опять возвращаемся к первому слову стихотворения. «Дано мне тело – что мне делать с ним…» Т.е. не я сам – создатель себя, а тело мне только дано высшей созидающей силой, и дальше я уже должен решить, что с ним делать. Я перенесен в земную действительность, и дальше то, что я делаю, действительно делаю я. Но все-таки за мной наблюдает высшая созидающая сила.

И я хочу обратить ваше внимание еще на такую, мне кажется, интересную особенность этого текста. «За радость тихую дышать и жить // Кого, скажите, мне благодарить?» Мандельштам это «кого» помещает в начало строки и тем самым получает возможность употребить это слово с большой буквы. Мы знаем, что с большой буквы употреблялись слова сакральные. Мандельштам это делает, но делает это неброско, потому что, собственно говоря, все слова, которые стоят в начале строк, пишутся у него с большой буквы, вот и это слово он с большой буквы тоже пишет.

И таким образом это во многом предсказывает уже будущее акмеизма. Потому что Мандельштам отвечает на вопрос «Кого, скажите, мне благодарить?» Создателя. Бога. Но при этом делает это неброско, как бы под сурдинку. Вообще для его стихотворений ранних это характерно, может быть, еще поэтому он не пользовался такой большой популярностью, как, например, Ахматова, рядом с которой он дебютировал – что все у него немножко стусклено, все у него негромко, все у него без экзальтации. И в этом стихотворении на самом деле это тоже.

Хотя здесь уже очень существенные, очень важные приемы применены, вполне себе новаторские. Например, я хочу обратить ваше внимание на вот эту строфу: «Я и садовник, я же и цветок, // В темнице мира я не одинок». Для внимательного читателя, как кажется, в слове «темница» сквозь него просвечивает еще одно слово, напрашивающееся слово: «Я и садовник, я же и цветок, // В теплице мира я не одинок». Потому что цветы как раз выращивают в теплице. А дальше эта тема, этот мотив тепла возникает просто в следующих строках стихотворения Мандельштама: «На стекла вечности…» – стекла теплиц, стекла парника – «…уже легло // Мое дыхание, мое тепло». Этот мотив выводится просто наружу.

Вот мы, собственно говоря, и получаем пример. Мы имеем дело со словом, смысл из которого торчит в разные стороны. Вот этот характерный для Мандельштама способ построения текста. «В темнице мира» — сквозь него, сквозь это слово просвечивает слово «теплица», возникает образ оранжереи, образ тепла, которое берегут. Мы еще убедимся с вами в том, что это один из ключевых мотивов ранней лирики Мандельштама – тепло, которое необходимо сберечь, тепло дыхания. Однако при этом, еще раз повторю, делается это неброско, делается это не так, как это будет сделано, между прочим, в поздних стихотворениях Мандельштама, где смысл будет торчать в разные стороны так, что на это невозможно будет не обратить внимание.

И еще о нескольких строках этого стихотворения хотел бы сказать, которые сближают Мандельштама с Ахматовой, из которых видно, что он был учеником Анненского. Это работа с предметами. Действительно, Мандельштам, как и Ахматова, о чем мы уже говорили, почти всегда рассчитывает на то, что когда он пишет о каких-то картинках, когда он изображает какие-то картинки, то мы с вами с легкостью оказываемся на месте лирического героя. Мы с легкостью ставим себя на место того человека, который нам рассказывает какую-то историю.

Так и здесь. «На стекла вечности уже легло // Мое дыхание, мое тепло. // Запечатлеется на нем узор, // Неузнаваемый с недавних пор». Мы все это помним, со всеми нами это происходило: мы подходим к оконному стеклу, дышим на него, вольно или невольно, и на этом стекле остается след нашего дыхания. Собственно говоря, это и есть тот след, который оставляет человеческая жизнь на стекле вечности. Однако при этом Мандельштам, опять же под сурдинку, опять же неброско, но делает достаточно смелый шаг, потому что стихотворение его кончается так: «Пускай мгновения стекает муть – // Узора милого не зачеркнуть». Здесь можно сказать о том, что первоначально, в первом варианте, первое слово этих строк было другое. Было не «Пускай мгновения стекает муть…», а «Пока мгновения стекает муть…».

И действительно, такая картинка соответствовала правде жизни. Вот человек дышит на стекло, вот в течение нескольких мгновений этот след остается, потом он стирается навсегда, потом он исчезает навсегда. Мандельштам в 1913 году, когда он выпускает книгу «Камень», убирает это слово «пока», зачеркивает и ставит слово «пускай». На самом деле он здесь нарушает, если хотите, правду жизни. Ведь он говорит о чем? Пускай мгновение уходит, пускай человек не вечен, но все-таки след, жизнь, творчество, здесь можно разные слова подставлять на место этого слова «пускай», он остается в этом рисунке жизни, он остается навсегда на стекле вечности.

Отсылка к Г.Х. Андерсену

И, пожалуй, последнее, что мне хотелось бы в связи с этим стихотворением сказать, на что хотелось бы обратить ваше внимание, это важнейший, может быть, кроме сологубовского, подтекст этого стихотворения. Я думаю, что все, кто внимательно читал книжки в детстве или слушал, как ему читают, уже, может быть, угадал этот подтекст. Связан он с образом стекол вечности.

Если помните, в сказке Андерсена «Снежная королева» мальчику Каю Снежная королева велит из осколков льдин сложить слово «вечность». У него это не получается, и когда к нему приходит Герда, когда Герда спасает его, эти льдины сами складываются в слово «вечность», и Кай спасается из лап Снежной королевы. Как кажется, Мандельштам отсылает именно к этому образу, именно к этому набору образов из сказки Андерсена.

И здесь, наверное, можно вспомнить о том, что сказка Андерсена – это глубоко религиозная сказка. Там, если вы помните, Снежная королева воплощает собой образ дьяволицы, она ученица, последовательница того тролля, который все выше и выше поднимает к небу зеркало, желая перед Создателем его показать, и Господь это зеркало разбивает, а осколки его начинают носиться по всей земле.

И чтобы победить Снежную королеву, детям нужно вспомнить о божественном происхождении мира. Если помните, то трижды в сказке, в самом начале, в середине и в конце Герда произносит поэтические строчки, которые в русском классическом переводе Ганзен переводятся так: «Розы цветут, красота, красота, // Скоро узрим мы младенца Христа». Так вот, у Мандельштама, и на это я хочу обратить ваше внимание, этот образ цветка («Я и садовник, я же и цветок…») тоже возникает в его стихотворении. Но опять, все эти ассоциации, которые мы сейчас вытащили из этого стихотворения, ассоциации с религиозной сказкой «Снежная королева», заявлены неброско, Мандельштам не педалирует религиозный смысл своего стихотворения, он возникает как бы сам собой из памяти читателя.

Стихотворение «Казино»

Следующий текст, который мы с вами разберем, о котором мы с вами поговорим – это стихотворение Мандельштама 1912 года, стихотворение Мандельштама-акмеиста, сонет «Казино». Таким образом, мы поговорим и о том – я надеюсь! – как Мандельштама изменил акмеизм, что нового акмеизм привнес в мир ощущений и в поэтику Мандельштама, и заодно повторим азы того, что такое акмеизм. Напомню текст этого стихотворения.

«Казино»

Я не поклонник радости предвзятой,
Подчас природа — серое пятно.
Мне, в опьяненьи легком, суждено
Изведать краски жизни небогатой.

Играет ветер тучею косматой,
Ложится якорь на морское дно,
И бездыханная, как полотно,
Душа висит над бездною проклятой.

Но я люблю на дюнах казино,
Широкий вид в туманное окно
И тонкий луч на скатерти измятой;

И, окружен водой зеленоватой,
Когда, как роза, в хрустале вино, —
Люблю следить за чайкою крылатой!

Анализ стихотворения «Казино»

Первый вопрос, который мы можем себе задать – а почему, собственно, Мандельштам пишет сонет? Зачем, почему эти картинки, эти наблюдения над природой, скорее всего финской, судя по некоторым реалиям, почему они облечены в форму сонета? В отличие от Вячеслава Иванова, например, или Брюсова, которые были очень образованными людьми и, помимо всего прочего, замечательно разбирались в технике стихосложения, о Мандельштаме этого сказать было нельзя, но про сонет он знал твердо. Судя по его нескольким сонетам акмеистическим, про сонет он твердо знал одно: в сонете первая половина должна быть противопоставлена второй.

И в этом стихотворении это так и есть. Смотрите, даже структурно оно начинается: «Я не поклонник радости предвзятой…», а потом: «Но я люблю…». Т.е. стихотворение действительно разбивается на две части, в первой из которых описывается то, чего он не любит, а во второй описывается то, что ему нравится, что он любит. И вслед за тем, как мы обратили внимание на структуру этого стихотворения, на то, что первая половина в нем противопоставлена второй, давайте взглянем на то, не противопоставлены ли друг другу, не соотносятся ли друг с другом конкретные образы этого стихотворения. Если мы взглянем на этот текст, мы увидим, что действительно это так.

Я предлагаю начать, например, со строки «Душа висит над бездною проклятой». Это последняя строка первой, условно говоря, половины стихотворения. И соотнести ее со строкой «Люблю следить за чайкою крылатой». Мне кажется совершенно очевидным, что это строки перекликающиеся. Представьте себе картинку: душа, висящая над бездной, чайка, висящая над морем. Мы видим, что эти строки соотносятся друг с другом, и кажется, сразу можно объяснить, по какому принципу можно их противопоставить. Душа – это нечто абстрактное, бездна – это слово из символистского словаря, чайка – это конкретная птица, висящая над конкретным морем.

Кажется, вот мы и получили ключ к этому тексту, потому что в нем абстрактное, символистское, условно, конечно, говоря, противопоставляется как раз акмеистическому. Картинка в первой половине стихотворения вытянута в длину, вытянута по вертикали. Смотрите: «Играет ветер тучею косматой», т.е. наверху туча, а внизу «ложится якорь на морское дно». Во второй половине стихотворения – «широкий вид в туманное окно». Вместо вертикали получается горизонталь, ширина, и эта горизонталь отсекает опять так любимые символистами верх и низ, бездну и небо со всеми их символическими коннотациями.

Опять же, в первой половине стихотворения у нас «и бездыханная, как полотно» душа; во второй половине вместо этого образа, вместо этого сравнения – «бездыханная, как полотно, // Душа висит…» – возникает скатерть, т.е. тоже полотно, но совершенно конкретный предмет. При этом она еще и измятая, и она становится более узнаваемой, более земной. Мандельштам, конечно, этого тоже и добивается.

Более того, мы можем предположить, как кажется, что речь на самом деле идет об одном и том же пейзаже. Но только в первом случае этот пейзаж увиден, условно говоря, глазами символиста, который в каждом предмете, в каждой реалии стремится усмотреть нечто метафизическое, нечто символическое. Во втором случае мы смотрим на тот же самый пейзаж глазами акмеиста, который видит везде конкретное, земное, узнаваемое.

И, пожалуй, стоит обратить еще внимание на главный подтекст этого стихотворения. Это подтекст структурный. Мы сейчас к нему обратимся, но сначала давайте попробуем увидеть, опять понаблюдать немножко за техникой мандельштамовской, за тем, как он указывает читателю на этот подтекст. Потому что строка «Играет ветер тучею косматой» и вообще морской колорит этого стихотворения, общий, как кажется читателю, напоминают, указывают на одно из классических стихотворений русской поэзии, а именно на лермонтовское стихотворение «Парус» с его знаменитыми строчками «Играют волны, ветер свищет…».

Однако важным оказывается в первую очередь не это лермонтовское стихотворение, а другое, тоже классическое лермонтовское стихотворение, а именно стихотворение Лермонтова «Родина». Важной оказывается его структура. Начинается оно со строк, которые мы все помним: «Люблю Россию я, но странною любовью…» Дальше идет фрагмент, и дальше описывается, собственно говоря, то, что Лермонтову в России не то что не нравится – то, что его в ней не поражает. Т.е. «Я не поклонник» мандельштамовское на самом деле отчасти варьирует лермонтовское.

Помните, да? «Не победит ее рассудок мой…», и дальше перечисляются лермонтовские высокие реалии, которые Лермонтова не трогают. Дальше, если вы помните: «Но я люблю…» — здесь Мандельштам буквально повторяет фактически Лермонтова. «Но я люблю, за что, не знаю сам…» — и дальше Лермонтов перечисляет предметы обыденности, которые перечисляет, которые повторяет и Мандельштам. Таким образом, его стихотворение оказывается не висящим в воздухе, употребляя образ из самого стихотворения, оно оказывается опертым, оказывается отсылающим к традиции русской поэзии, которую в данном случае, для данного стихотворения начинает Лермонтов.

И еще последнее, пожалуй, на что стоит обратить внимание, разбирая это стихотворение в рамках нашей лекции: это то, что я, собственно говоря, уже немножко анонсировал. Это опять насколько важным, насколько существенным для Мандельштама оказывается мотив тепла. Сначала он говорит о том, что ему «…в опьяненьи легком, суждено // Изведать краски жизни небогатой». А дальше, во второй половине стихотворения, он оказывается внутри помещения. В первой половине стихотворения лирический герой находится снаружи, недаром возникает мотив холода – ветер. А во второй половине он сидит внутри помещения, смотрит в окно, на столе стоит вино, которое он или выпил только что, или сейчас будет пить, и, таким образом, ему хорошо, ему уютно.

Это вообще очень важная категория для раннего Мандельштама. Я думаю, что и акмеизм во многом для него был важен не только как теоретическое направление, не только как школа, где он учился писать стихи, но, помимо всего прочего, это было – это существенно для Мандельштама – сообщество людей, среди которых он почувствовал себя уютно, среди которых он почувствовал себя как дома. Если мы обратимся опять, очень коротко, к ранним стихам Мандельштама, то один из главных мотивов этих стихотворений – одиночество. «Легкий крест одиноких прогулок…» — вот характерные для Мандельштама строки, он все время один. «Я каждому тайно завидую // И в каждого тайно влюблен…» — это тоже строки раннего Мандельштама. С акмеизмом он обрел круг единомышленников, он обрел круг людей, с которыми он мог объединить себя словом «мы».

Стихотворение «Заснула чернь»

И, наконец, последнее стихотворение, которое мы сегодня разберем и которое уже во многом предсказывает, как кажется, позднего Мандельштама – это стихотворение 1913 года, т.е. следующего за «Казино». Т.е. уже в 1913 году ростки будущего сложного Мандельштама в некоторых текстах мы можем отыскать. Это короткое стихотворение из восьми строк.

Заснула чернь. Зияет площадь аркой.
Луной облита бронзовая дверь.
Здесь Арлекин вздыхал о славе яркой,
И Александра здесь замучил Зверь.

Курантов бой и тени государей:
Россия, ты — на камне и крови —
Участвовать в твоей железной каре
Хоть тяжестью меня благослови!

Анализ стихотворения «Заснула чернь»

С чего можно начать разбор этого стихотворения? Можно – с попытки определить, а где, собственно, находится поэт, в каком месте он находится, когда он пишет этот текст? И это мы с легкостью определяем. Как кажется, эта строка, этот фрагмент – «Зияет площадь аркой» – почти любого читателя, и того, кто видел это только на картинке, и того, кто был в этом месте, заставляет вспомнить об арке Генерального штаба, знаменитого сооружения Росси, которая является таким входом на Дворцовую площадь – или выходом с Дворцовой площади.

Мандельштам находится на Дворцовой площади. И бронзовая дверь, которая облита луной – это дверь Зимнего дворца. Он стоит спиной к арке Генерального штаба, это зияние он чувствует затылком, по-видимому, а смотрит он на Зимний дворец. Интересно, что первоначально это стихотворение называлось «Дворцовая площадь», это было его название. Потом Мандельштам снял это заглавие. Для чего? Отвечая на этот вопрос, мы во многом, собственно, отвечаем и на вопрос о том, что Мандельштаму дает представление о слове как о пучке, из которого смысл торчит в разные стороны. Это дает Мандельштаму возможность превратить читателя в соучастника. Читатель должен сам отгадывать многочисленные загадки. Читатель должен сам подставлять разные версии. И, таким образом, в этом коротком стихотворении из восьми строк Мандельштам получает возможность сказать об очень разных периодах русской истории, связанных с правлением династии Романовых.

А речь идет именно об этой династии, и, как кажется, подсказкой является дата: 1913 год – как известно, именно в этом году торжественно праздновалось 300-летие дома Романовых. Появилось множество поэтических текстов, прозаических, статей, по всей России широко это отмечалось. Вот Мандельштам написал такое как  бы – конечно, на самом деле вовсе не – праздничное стихотворение.

И еще, пожалуй, о чем сразу же стоит вспомнить, раз уж он стоит на Дворцовой площади – о том, что именно эта площадь стала свидетельницей трагических событий 1905 года, когда народ пришел просить у царя Николая II послабления, эти послабления не были даны, и началось то, что потом очень быстро стало называться Кровавым воскресеньем 1905 года. У Мандельштама: «Россия, ты – на камне и крови…». Собственно говоря, возможно, что помимо других значений, о которых мы еще сейчас скажем, и эти значения становятся тоже важны.

Теперь давайте попробуем с вами ответить на загадки стихотворения, связанные с наименованиями, с именованиями императоров. «Здесь Арлекин вздыхал о славе яркой, // И Александра здесь замучил Зверь». Давайте попробуем сначала про Арлекина: кто это – Арлекин? На самом деле ответов может быть несколько, вариантов ответов может быть несколько. Вот опять вспомним про это мандельштамовское «слово торчит в разные стороны». С одной стороны, внешне на Арлекина был похож император Павел I, и Арлекином его часто именовали. Он вел себя действительно иногда как такой злой клоун, и об этом особенно посланники, которые сидели в России и писали донесения о поведении Павла, часто писали, сравнивая, сопоставляя его с Арлекином.

В то же время в одном из своих стихотворений, которое называется «К бюсту завоевателя», Пушкин называет не Павла I, а императора Александра I. И здесь можно обратить внимание на вот этот образ: «вздыхал о славе яркой». Действительно, у того же Пушкина образ Александра постоянно соединялся с мотивами славы: «меня газетчик прославлял», «нечаянно пригретый славой» в «Евгении Онегине», и т.д. А самое главное – что Зимний дворец и Дворцовая площадь действительно полны свидетельств славы именно этого императора.

Напомню, что над Дворцовой площадью возвышается колонна, которая была установлена в честь победы русских войск в 1812 году, с ангелом наверху, и там ангелу приданы черты внешности именно Александра I. А в Зимнем дворце есть знаменитая галерея героев 1812 года, и главный портрет там – портрет Александра I, победителя Наполеона. Таким образом, этот образ Арлекина как минимум сразу двоится: то ли это Павел, то ли это Александр I.

А со строкой «И Александра здесь замучил Зверь» еще интереснее. Обращу ваше внимание сразу на что: что Мандельштам выбирает имя царя, которое, наряду с именем Петр, является самым распространенным. Мы знаем трех царей – Александр I, Александр II и Александр III, и два царя — Александр I и Александр II – вполне могут быть подставлены на это место. «И Александра здесь замучил Зверь». Ну, «Зверь» у Мандельштама с большой буквы, это апокалиптический Зверь прежде всего, Зверь из Апокалипсиса, страшный Зверь, мучающий людей.

И здесь, конечно, нужно вспомнить о казни народовольцами, о покушении народовольцев на Александра II. Мы знаем, что на него несколько раз они покушались, и, наконец, в месте, где сейчас стоит храм Спаса-на-Крови, в него кинули бомбу. Он был смертельно ранен, умирать его перевезли в Зимний дворец, умер он в Зимнем дворце. Обращу ваше внимание на то, что та строка, которую мы уже немножко интерпретировали – «Россия, ты – на камне и крови…» – может напоминать и о соборе Спаса-на-Крови, о том месте, где Александр II был ранен.

В то же время и об Александре I, как кажется, это можно сказать. И вот здесь важным становится подтекст, потому что Мандельштам здесь мог ориентироваться на главный прозаический роман… Или скажем осторожнее: один из главных исторических романов этого времени, на роман Дмитрия Сергеевича Мережковского, который называется «Александр I». В этом романе употреблена важная для нас метафора: там Александр знает о готовящемся заговоре, будущем заговоре декабристов, и не может ничего сделать с заговорщиками, потому что сам он виновен в гибели Павла I.

И одна из метафор этого романа важна для нас. Мережковский вспоминает знаменитую историю про спартанского мальчика. Спартанский мальчик ловит лисицу, прячет ее под плащ. Учитель спрашивает, кто поймал лисицу, мальчик молчит, не признается и потом падает мертвым – зверь выгрыз ему внутренности. Вот, пишет Мережковский, так же и Александр I: зверь-заговор грызет ему внутренности, а он никому не показывает, что этот зверь его грызет.

И мы опять видим, что Александр – это и Александр II, и Александр I, а еще интересней, что и Арлекин может быть и Александр I тоже. Т.е. мы начинаем теряться, мы начинаем искать прототипы. Кто же? Понимая, что все-таки, кажется, искать их нужно только среди императоров. «Курантов бой и тени государей», – пишет Мандельштам.

Но самое интересное, пожалуй – это финал его стихотворения. «Россия, ты — на камне и крови — // Участвовать в твоей железной каре // Хоть тяжестью меня благослови!» Мы уже с вами говорили, когда разбирали стихотворения Ахматовой, что она часто выстраивает свои стихотворения, свои тексты синтаксически намеренно двусмысленно, их можно читать и так, и так. Также и здесь, смотрите: «Россия, ты — на камне и крови — // Участвовать в твоей железной каре // Хоть тяжестью меня благослови!» С одной стороны, это можно понимать так: я хочу вместе с Россией участвовать в каре, например, над императорами, над теми, кто Россию губит.

И здесь вполне органично может вспомниться как раз Кровавое воскресенье 1905 года. Мандельштам впоследствии напишет специальную заметку об этом дне, где он пишет: «…царь должен умереть», и это продемонстрировало впервые Кровавое воскресенье. С другой стороны, ведь эти строки можно понимать абсолютно противоположным образом: не я вместе с Россией хочу участвовать в каре над императорами, а я хочу быть благословленным на то, чтобы быть покаранным, чтобы оказаться наказанным вместе с Россией. «Россия, ты — на камне и крови — // Участвовать в твоей железной каре…» Т.е. и в каре над, и в каре, которая свершается и надо мной тоже.

И это очень такое важное для Мандельштама слово «тяжесть». «Хоть тяжестью меня благослови!» Это, конечно, и тяжесть короны, тяжесть венца, и тяжесть камня – напомню, что это ключевое для Мандельштама слово, мы с вами разбирали стихотворение «Нотр-Дам», где подробно об этом говорили. И, таким образом, мы, читая эти восемь строк мандельштамовского стихотворения, мечемся и ищем варианты ответов на вопросы, которые Мандельштам нам задает, и проходим не один путь от первой строки к восьмой, а проходим несколько путей, где ни один из путей не оказывается окончательно правильным. И каждое слово мандельштамовского стихотворения, таким образом, оказывается семантически чрезвычайно нагруженным. И мы, как читатели, испытываем от этого удовольствие, раздражение и другие чувства, которые, как кажется, до сих пор испытывает любой, кто читает стихотворения Осипа Мандельштама.

Галерея (52)
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше