8
/19
Судьба и поэзия Николая Гумилева
Лекция о секретах поэтического долголетия Николая Гумилева, о пути победителя и особом месте поэта в русской литературе Серебряного века.

Запрещенный поэт

Сегодня пойдет речь о творчестве и творческой биографии Гумилева Николая Степановича. Хочу начать эту лекцию с короткого личного воспоминания. В 1986 году я служил в армии, на тот момент никакая перестройка еще не наступила, и в выходной я пришел в достаточно хорошую библиотеку, в которой, в частности, выкладывались новые приходящие журналы. И вот я стал со скукой перелистывать эти журналы, там был апрельский номер «Огонька», на обложке которого был Ленин.

И вот произошло то, что можно сравнить с ударом тока. Я был поражен: на одной из страниц было знакомое по многим Самиздатовским книгам лицо, под  фотографией находилось короткое предисловие В. Шерлова, а следом за ним были стихи Гумилева. Для многих моих друзей, с которыми я проводил небольшой мониторинг, это событие стало началом последующих событий, а именно Перестройки, которая потом превратилась на какое-то время в свободу слова.

Не хочется долго говорить о социальных услугах того времени. Главное, на что я хотел бы указать, что Перестройка, именно в литературе, началась с этого имени. Хотя мы знаем множество поэтов, которых убили или о которых просто замалчивали,  и о некоторых из них мы еще поговорим. Но тем не менее именно Гумилев. Да и вообще нужно сказать, когда смотришь материалы советской эпохи, когда смотришь дневники советской эпохи, когда читаешь письма советской эпохи, то ловишь себя на том, что в эту эпоху, когда имя Гумилева, начиная, как минимум, с 1929 года по 1986 было запрещено к упоминанию, и уж стихи его точно не печаталась, так вот в эту эпоху он не умирал как поэт. Его цитировали, на него ссылались в частных, разумеется, документах. С восторгом рассказывалось о его путешествиях в Африку и о том, как он воевал и т.д. и т.д.

Более того, можно назвать много по-своему замечательных советских поэтов, которые, несмотря на то, что Гумилев был запрещен, ориентировались в своем творчестве именно на него. Это и Николай Тихонов, автор двух прогремевших в начале 20-х годов книг, и Константин Симонов, чьи военные стихи мы все любим и знаем.

Психология победителя

И вопрос, который естественным образом встает перед читателями и исследователями эпохи модернизма и Серебряного века: почему именно Гумилев? В чем причина  популярности этого поэта? Ненаучно говоря, в русской поэзии были авторы как минимум не худшие, чем Гумилев: и Блок, и Ходасевич, и Мандельштам, и Ахматова, их немало, поскольку в то время был рассвет поэтических имен. Так почему Гумилев? Я хотел бы сразу предложить краткий ответ, для лучшего понимания творчества данного поэта, а потом, может быть, уже привести примеры связанные с тестами Гумилева.

Так вот, – Гумилев был один из немногих русских поэтов эпохи модернизма, относившимся к поэтам-победителям и имевшим психологию победителя. Г­оворя «немногие», можно назвать большое количество авторов, которые писали такие же победительные стихи – Брюсов и Бальмонт, например.

Самое главное было то, что Гумилев побеждал там, где победить казалось бы он не мог. Более того очень часто та начальная точка, в которой он начинал и как человек, и как поэт, была не просто безнадежной, а смешной, что самое страшное. Гумилев в своих начинаниях  смотрелся как комичная фигура. В таких безнадежных ситуациях, не предвещавших победу, он брался за дело и в результате побеждал. Мне кажется, читателю Гумилева это помогает поставить себя на место поэта, учитывая то, что очень трудно идентифицировать себя на место героя без страха и упрека. Попробуй стань Заратустрой, или попробуй стань Русланом. А вот герой, который выглядит комически –  почти как шут, почти как клоун, и потом добивается успеха – это очень обаятельная фигура.

И наш разговор о Гумилеве я хотел бы начать одной цитатой из мемуаров Веры Неведомской, в которых она вспоминает, как летом большой компанией друзей, в которой присутствовал Гумилев и его будущая жена Ахматова (Анна Горенко), о ней позже так же пойдет речь, собирались вместе:  «Николай Степанович ездить верхом не умел, но он обладал полным отсутствием страха. Гумилев садился на любую лошадь и проделывал самые головоломные упражнение, высота барьера его никогда не останавливала и он не раз падал вместе с лошадью.»

Вот здесь, как в капле воды,  отразилось то, как Гумилев вел себя в самых разных ситуациях: он плохой наездник, но, в то же время, он без страха демонстрирует свое неумение, что вызывает и восторг, и смех, по-видимому. Какой же итог у этой ситуации? Гумилев добровольцем идет на фронт во время Первой мировой войны, и просит о том, чтобы его записали в кавалерию, то есть он стремится освоить лошадь. Свои Георгиевские кресты он получил, как говорит Ахматова, «за что-то, совершенное на коне,» а так же о нем вспоминают, как о человеке замечательно сидящем в седле. Получается, что, начиная с нелепой посадки в седло, он преодолевает препятствия и выходит победителем из этой ситуации.

То же самое касается и Гумилевских романов. Он имел несправедливую репутацию Дон Жуана, человека, который не мог пройти спокойно мимо красивой женщины. Однако, как известно, в течении долгих лето он добивался руки Анны Ахматовой. В конце 1903 г. он познакомился с ней. Она была гимназисткой младших классов. Он был гимназистом старшего класса, и он начинает за ней настойчиво ухаживать.

Есть воспоминания гимназической подруги Анны Ахматовой Валерии Срезневской. Эти воспоминания были написаны во многом по наущению самой Ахматовой. Причем настолько они были Ахматовой продиктованы, что там иногда первое лицо возникает вместо третьего, например, «я сказала», потом «она сказала».  Так вот в этих воспоминаниях есть замечательная сценка, в которой описывается как Гумилев ухаживает за Анной Горенко:

«Сознаюсь, мы обе не радовались этому ухаживанию. Злые, гадкие девчонки. И мы его часто принимались изводить. Зная, что Коля терпеть не может немецкий язык, мы начинали вслух вдвоем читать длиннейшие немецкие стихи и этого  риторического цветистого стихотворения, которое мы запомнили на всю жизнь, нам хватало на всю дорогу, а бедный Коля терпеливо слушал его всю дорогу и героически доходил с нами до самого дома.»

Сценка довольно комическая. Все девочки помнят мальчиков, которым ничего никогда не светит, некрасивых, а по воспоминаниям мемуаристов Гумилев поражал всех своей некрасотой, своей уродливостью – у него косил один глаз. С одной стороны, внимание такого мальчика льстит, а, с другой стороны, никогда он не станет чьим-то женихом, никогда он не станет мужем. А, если у такой девочки есть лучшая подруга, то для мальчика настает ужасное время, потому что они с этой лучшей подругой над этим мальчиком издеваются. И Гумилеву, казалось бы, такая роль и светила в этих отношениях. Он много раз делает Анне Горенко предложение. Он всегда получает отказ. Потом, наконец, она соглашается, но признается, что он у нее не первый мужчина. Он едет в Париж, от расстройства пытается покончить с собой.

Ну и чем же это кончается? А кончается тем, что 25 апреля 1910 Николай Гумилев и Анна Горенко венчаются, у них рождается сын Лев и, несмотря на то, что их отношения потом складываются довольно сложным образом – они оба были очень крупные фигуры, несмотря на это в нашей памяти они запечатлелись как на их популярной семейной фотографии.

И сходным образом, но по более ускоренной схеме, строились у Гумилева и отношения с остальными дамами, за которыми он ухаживал. Первоначальный ужас, который внушал Гумилев: «Я в испуге увидела совершенно дикое выражение восхищения на очень некрасивом лице. Восхищение казалось диким, скорее глупым и взгляд почти зверским,» – вспоминает Ольга Арбенина, – перерастал в растущее увлечение: «Меня подменили и у меня будто прорвалась бешеная веселость и чуть ли не вакхичность, я была не в силах выдерживать натиск.» – После чего следовала практически неизбежная влюбленность. Цитирую из воспоминаний Арбениной: «Лицо Гумилева, которое я теперь видела, характерно для меня было добрым, милым, походило на лицо отца, смотрящего на свою  выросшую дочку…. я обещала бы ему все, все и все бы выполнила.»

От эпигона к «надежде русской поэзии»

Одинокий завоеватель, противостоящий тусклой действительности  и побеждающий несмотря ни на что – вот та роль, в которую очень органично вписался Гумилев. Это же и касается его поэзии. Когда Гумилев начинал, он воспринимался большинством как почти жалкий эпигон и он этого не скрывал. Сохранилась его переписка с Брюсовым, где Николай спрашивает о тайных верификациях и просит о помощи с рифмами и в разборе стихотворений. Казалось бы ничего не предвещает такому поэту взлета, который потом произошел. Надо сказать о том, что для русского культурного человека  такой вариант почти невозможен.

Мы все помним оппозицию из пушкинской трагедии про два типа художника: есть вдохновенный Моцарт, «гуляка праздный» и есть Сальери, который «музы́ку разъял, как труп». И понятно, что симпатии на стороне Моцарта, невозможно писать по заданию, так же как и любить. И Гумилев первоначально воспринимался, как обладатель небольшого дара, который никогда не выйдет из-за спины других, потому что слишком рационален и комичен на их фоне.

Как мне кажется, пора процитировать довольно поразительное письмо одной из самых язвительных поэтесс эпохи Зинаиды Гиппиус, писавшей Брюсову в 1906:

«О, Валерий Яковлевич, какая ведьма сопрела вас с ним? Да видели ли вы его? Мы прямо пали. Боря (Борис Бугаев – прим. О.Л) имел силу издеваться над ним, а я была поражена параличом: 20 лет, вид бледно-гнойный, сентенции старые, как шляпка вдовицы, едущей на кладбище, нюхает эфир, спохватился и говорит, что он один может изменить мир, до меня были попытки – Будда, Христос, но неудачные. После того, как он надел цилиндр и удалился, я нашла номер с его стихами, желая хоть гениальность его строк оправдать ваше влечение и не могла. Неоспоримая дрянь. Даже теперь, когда так легко и многие пишут стихи – выдающаяся дрянь. Чем, о чем он вас пленил?!»

Здесь нужно обратить особое внимание на некоторые аспекты: Гумилев ведет себя так, как вели себя декаденты в конце XIX века. Он нюхает эфир, он произносит эпатажные фразы, что до него были Будда и Христос, но это все было не то, и вот теперь он займет их место. То есть то, что было уместно в конце XIX века, сейчас смотрится как нечто абсолютно провинциальное, неуместное и смешное.

И что же! Когда Гумилева расстреляли в 1921 году, та же Зинаида Гиппиус посвящает ему некролог, в котором называет его надеждой русской поэзии, большим стихотворцем. И все, что она писала Брюсову, как часто бывает в таких случаях, забыто. Ни слова об этом не говорится.

Но в печати того времени обвинения Гумилеву в том, что он – жалкий эпигон и не больше, звучат постоянно. Я приведу несколько цитат: «Раз и навсегда решив, что нет пророка, кроме Брюсова, господин Гумилев с самодовольной упоённостью, достойной лучшего применения, слепо идет за ним. И то, что у Брюсова поистине прекрасно и величаво, под резцом Гумилева делается смешным, ничтожным и жалким.» Обратите внимание – что акцентируется: смешно то, что пишет Гумилев. «Там, где Брюсов поражает своей классической строгостью», – это уже другая рецензия, – «величавой формой, Гумилев напыщен и вылощен. Где скупо замкнут, но лирически грациозен учитель, там ученик его неотзывчив, деревянен и апатичен. Где у Брюсова гармоническое движение образов, там у копииста шуршит картонная маска, напяленная равнодушной рукой.» Ну и последняя цитата: «На пути от Брюсова к Гумилеву роковой поединок выродился в какой-то английский бокс». Обратим внимание – постоянно используются не только метафоры, показывающие: «плохо», «неудачно», а все время Гумилев предстает комической фигурой.  Конечно это его задевает и обижает, но он медленно, но верно идет к своей цели – стать большим поэтом. Если прибегать к красивостям, то можно сказать, что Сальери вырабатывает в себе Моцарта, превращается в Моцарта путем именно сальерианских усилий.

О Цехе поэтов

В лекции об акмеизме заходила речь о Цехе поэтов. Но и Цех поэтов был группой, которую Гумилев и Городецкий создали именно для ремесленнического обучения тайнам поэзии. Само название «Цех поэтов» смешило и раздражало критиков. И подобно тому, как когда-то Гумилева обвиняли в том, что он подражает Брюсову и является комической фигурой, так теперь молодых поэтов обвиняют в том, что они комически подражают самому Гумилеву.

Как писал один из критиков: «Собранные под одним крылом Городецкого и Гумилева ютятся тут юнцы в рабских устремлениях, старающиеся дать похожесть на синдиков, коими и значатся два упомянутых стихотворца». Это одна цитата. «Как это могут поэты объединяться в цех? Приложимо ли само понятие «ремесленники» к понятию о поэзии? Обидно делалось за  священное звание поэта, ставящее себя на одну доску с ремесленником». Таких высказываний было немалое количество.

И что же? Кто вышел из Цеха поэтов? Из Цеха поэтов вышел Осип Мандельштам, Анна Ахматова, Георгий Иванов, Владимир Нарбут. С пользой для себя посещали Цех Велимир Хлебников и Николай Клюев, гениальный переводчик Михаил Лозинский, и все они учились у Гумилева писать стихи. Так или иначе Гумилев был их общим поэтическим учителем. То есть мы опять видим ситуацию, когда то, что кажется нам смешным, нелепым и не может достичь цели, этой цели достигает.

И те стихи, которые Гумилев пишет в акмеистический период, нельзя сказать, что они подражательные. По-прежнему Гумилев еще не в главной когорте русских модернистов, но стихи, которые входят в его книгу «Колчан», а это акмеистическая книга Гумилева, это уже стихи высокой пробы.

Стихотворение «Фра Беато Анджелико»

Поговорим об одном из программных стихотворений, вошедших в эту книгу – о стихотворении, которое называется «Фра Беато Анджелико»:

В стране, где гиппогриф веселый льва
Крылатого зовет играть в лазури,
Где выпускает ночь из рукава
Хрустальных нимф и венценосных фурий,

В стране, где тихи гробы мертвецов,
Но где жива их воля, власть и сила,
Средь многих знаменитых мастеров,
Ах, одного лишь сердце полюбило.

Пускай велик небесный Рафаэль,
Любимец бога скал, Буонаротти,
Да Винчи, колдовской вкусивший хмель,
Челлини, давший бронзе тайну плоти.

Но Рафаэль не греет, а слепит,
В Буонаротти страшно совершенство,
И хмель да Винчи душу замутит,
Ту душу, что поверила в блаженство.

На Фьезоле, средь тонких тополей,
Когда горят в траве зеленой маки,
И в глубине готических церквей,
Где мученики спят в прохладной раке.

На всем, что сделал мастер мой, печать
Любви земной и простоты смиренной.
О да, не все умел он рисовать,
Но то, что рисовал он, – совершенно.

Вот скалы, рощи, рыцарь на коне, –
Куда он едет, в церковь иль к невесте?
Горит заря на городской стене,
Идут стада по улицам предместий.

Мария держит сына своего,
Кудрявого, с румянцем благородным,
Такие дети в ночь под рождество
Наверно снятся женщинам бесплодным;

И так не страшен связанным святым
Палач, в рубашку синюю одетый,
Им хорошо под нимбом золотым,
И здесь есть свет, и там – иные светы.

А краски, краски – ярки и чисты,
Они родились с ним и с ним погасли.
Преданье есть: он растворял цветы
В епископами освященном масле.

И есть еще преданье: серафим
Слетал к нему, смеющийся и ясный,
И кисти брал и состязался с ним
В его искусстве дивном… но напрасно.

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,
А жизнь людей мгновенна и убога,
Но все в себе вмещает человек,
Который любит мир и верит в Бога.

Конечно, это стихотворение является очень выразительным манифестом акмеизма. Мы с вами говорили уже о принципе равновесия, очень важном для акмеистов. И в этом стихотворении это равновесие достигается. Но сейчас давайте обратим внимание немножко на другое.

Анализ стихотворения «Фра Беато Анджелико»

В своем произведении Гумилев отрицает самых главных, самых великих итальянских художников, а именно Рафаэля, Микеланджело и Леонардо за то, что они слишком совершенны, за то, что для них искусство важнее служения Богу.  И наоборот, он говорит, как о своем любимце, о художнике великом, замечательном – о флорентийском художнике Фра Беато Анджелико, который известен меньше.

И в этом трудно не заметить автобиографического мотива. Гумилев, который прекрасно помнит о том, например, что Мережковский – один из столпов, основателей нового движения написал роман про Леонардо да Винчи. И Бальмонт писал и Блок писал, выделяя прежде всего вот этих художников – художников кватроченто. И символисты еще «на коне», они – главные художники этой эпохи.

Так вот он предлагает читателям, и сам он пишет о другом художнике, который, может быть, еще не достиг такого совершенства, как достигли те: «О да, не все умел он рисовать», – но в творчестве которого люди и предметы согреты неброским светом любви, что, по мнению Гумилева, отсутствует у других. Хотя в скобках можно сказать, что его трактовка Фра Беато Анджелико совершенно нетрадиционна. Он пишет о нем, как о художнике, который возлюбил земное. Фра Беато Анджелико был монах, и все искусствоведы говорят, что земное он писать не умеет. Он замечательно пишет мадонн, замечательно пишет высокое, а земное ему не дается. Так вот для Гумилева в данной ситуации это не важно. Ему нужно выделить не самого главного художника, и нужно, чтобы этот художник любил то, что любит сам Гумилев в это время.

И второе, на что я хотел обратить ваше внимание – это уже очень зрелые, очень умелые стихи с замечательными поэтическими ходами. Например, с тонкой и неброской отсылкой к пушкинскому «Пророку»: «И есть еще преданье: серафим слетал к нему смеющийся и ясный». И с очень точной, с чрезвычайно рассчитанной и эффектной формулой в конце: «Есть Бог, есть мир – они живут во век, а жизнь людей мгновенна и убога, но все в себе вмещает человек, который любит мир и верит в Бога». Так уже не скажет ученик, так не скажет подмастерье. Собственно, та формула акмеистического равновесия, которую они не нашли в своих манифестах, о чем мы с вами уже говорили – вот здесь она найдена.

Возвращение из Лондона после октября 1917 г.

Важно сказать о том, как повел себя Гумилев во время октябрьского переворота. Тогда культурное общество приняло февральскую революцию, но октябрьский переворот не воспринял никто, за исключением Блока и Маяковского, каждый из которых имел свои на то причины. Гумилев входил в большинство тех, кто революцию не принял, однако специфичность его позиции заключалась в том, что в то время он находился не в России, а в Лондоне. У него, в отличие от других современников, была реальная возможность не приехать и продлить свою командировку.

Один его приятель, Борис Анреп, один из возлюбленных Ахматовой, которому она посвятила стихотворение, именно так и поступил. Он в это время тоже находился в Лондоне и он уговаривал Гумилева последовать за ним: «Гумилев, который находился в это время в Лондоне и с которым я находился вместе почти каждый день, рвался вернуть в Россию. Я уговаривал его остаться, но все напрасно; родина тянула его, во мне этого чувства не было.» Вот, благодаря отсутствию этого чувства, Борис прожил в Англии до 86 лет.

А Гумилев вернулся. Почему он вернулся? Я надеюсь нам теперь будет легко ответить на этот вопрос. Он не мог этого не сделать из-за своей психологии победителя. Она просто вынудила его вернуться в Россию. При том, что он не принимал того, что произошло с Россией в это время. Выиграл он или проиграл от этого? Мы знаем, исходя из биографических обстоятельств, кажется, что проиграл.

Эти годы ознаменовались его бурной деятельностью – поэтической и организационной. Для того, чтобы зарабатывать деньги он, как все почти, сотрудничал с горьковской «Всемирной литературой».

Потом, по облыжному обвинению – до конца нам это не известно – но, кажется, не принимая участия ни в каком заговоре по так называемому «таганцевскому заговору» он был арестован и спешно расстрелян. Причем не как поэт, а просто попался под руку, что называется, оказался не в то время, не в том месте.

Метафизические стихотворения

Именно в этот период, в это время он превращается в очень большого поэта. Именно в это время он пишет те стихи, которые составили книгу «Огненный столп» и которые были признаны даже людьми, считавшими его поэтом второго ранга. Даже Блок, который по-человечески очень не любил Гумилева и считал его соперником в борьбе за умы молодых поэтов, надписывает одну из своих книг ему: «Дарю стихи Николаю Гумилеву, чьи стихи я читаю не только днем, когда стихов не понимаю, но и ночью, когда их понимаю». Это, в общем, такая высшая похвала от Блока.

И Гумилев, вернувшийся в советскую Россию, именно в этот период находит манеру, ни на кого не похожую. Во многом это было связано, по-видимому, с возвращение в советскую Россию. Нельзя сказать, что он посылает при этом к черту свою акмеистическую манеру. Это не так – она ему пригождается. Его акмеистическая выучка, четкость построения композиции – они при нем остаются. Но идею акмеизма, идею о каком бы то ни было равновесии он оставляет. Это больше не его.

И одним из главных ориентиров для него, для позднего Гумилева, становится тот поэт, который был одним из главных поэтов для ранних модернистов. Это Шарль Бодлер с его сюрреалистическими, страшными стихами о жизни современного города. И Гумилев пишет именно так, он пишет метафизические стихотворения, связанные еще и с советскими обстоятельствами этого времени.

Например, самое знаменитое его стихотворение этого времени «Заблудившийся трамвай», которое стало такой эмблемой  творчества Гумилева, оно ведь во многом было связано с бытовыми обстоятельствами той эпохи. Большинство вагоновожатых, то есть водителей трамвая, было призвано на Первую мировую войну, многие из них погибли, многие продолжали воевать с Германией. И поэтому новые вагоновожатые плохо владели ситуацией, они не были хорошими водителями. К тому же были сложные времена – не работали лифты, в Петербурге впервые за многие десятилетия сквозь камни проросла трава. И трамваи ходили нерегулярно. Они ходили очень редко, случайно. И это бытовое обстоятельство становится для Гумилева поводом к написанию стихотворения «Заблудившийся трамвай», в котором эти бытовые обстоятельства превращаются в метафизические.

Он начинает нестись в этом трамвае, как он сам пишет, сквозь бездну времен, сквозь бездну пространств. И надо сказать, что вы этом стихотворении он удивительным образом почти напрямую отказывается от того, что он делал на протяжении долгих лет. Вспомнив предыдущее разобранное стихотворение «Фра Беато Анжелико» и строчки: «И там есть свет, и здесь – иные светы». В «Заблудившемся трамвае» Гумилев говорит совершенно противоположное:

Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

То есть все земное оказывается подчинено метафизическому, окрашивается метафизическим светом. И Гумилев опять побеждает себя. Он, которого привыкли видеть поэтом рациональным, у которого все исчислено, взвешено, и вся экзотика такая пряная, почти что цирковая, и звери гумилевские – почти что из зоопарка, он вдруг предстает поэтом метафизическим, глубоким, страшным, необыкновенным и, что самое главное, входящим в первый ряд русских поэтов своего времени. И он побеждает, побеждает, несмотря на то, что по всем приметам он должен был проиграть.

Стихотворение «Заблудившийся трамвай»

Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.

Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.

Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.

Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?

Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!

Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!

Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.

Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.

И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.

Материалы
Галерея (56)
Читать следующую
9. Раннее творчество Анны Ахматовой
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше