9
/19
Раннее творчество Анны Ахматовой
Основные приметы поэтики Анны Ахматовой в досоветский период — до осени 1917 года.

Со стороны читателя

Сегодня мы с вами будем говорить о раннем творчестве Анны Ахматовой, т.е. о ее дореволюционном творчестве, о периоде с 1911 года, когда ее первые стихи были напечатаны в журнале «Аполлон», по 1917.

И начать разговор я хотел бы с соображения общего порядка, которое касается важной темы, мы ее почти не затрагиваем в наших лекциях, но вот, может быть, пришла пора об этом чуть-чуть совсем поговорить. А именно тема «читатель и писатель». Ведь когда мы говорим о литературе, когда мы говорим о поэзии, то мы говорим прежде всего об истории писателя, это естественно. О том, как литература развивается, как писатели сменяют друг друга, и т.д.

Так вот, как кажется, можно было бы взглянуть на эту историю литературы и с другой стороны, со стороны читателя, и попытаться посмотреть не только как писатели друг друга меняют, но и как изменялось читательское восприятие тех или иных текстов. И творчество Ахматовой дает для этого очень удобный повод.

Я хочу для начала спросить у вас, помнит ли кто-нибудь из вас, как он впервые прочел стихотворение Ахматовой? Ну, может быть, кто-нибудь и помнит, но думаю, что процентов 80 или 90 просто этого не помнят. Ахматова как бы всегда была в нашей жизни, всегда звучали ее строки у нас в ушах, если не по радио, то в книжках, если не в книжках, то в отрывных календарях и т.д. Актеры исполняли эти стихотворения. И если даже кто-нибудь из нас не очень хорошо знает творчество самой Ахматовой, то уж точно мы читали стихи учеников Ахматовой, Ахматова была очень влиятельным поэтом.

И поэтому, еще раз повторяю, присутствие Ахматовой, так же как присутствие не так уж многих поэтов XIX-XX века, Пушкина, конечно, Лермонтова, конечно, наверное, Есенина, постоянно. В этом, конечно, есть и плюсы, и любой поэт, наверное, хочет, чтобы это было так. С другой стороны, в этом есть совершенно очевидный минус. Мы утратили совершенно ощущение новизны этих стихов. Они настолько нам привычны, они настолько известны нам, мы так привыкли к этой манере, мы так привыкли к этому набору приемов, которыми пользуется автор, что мы не можем совершенно воспринять это как что-то новое. Нам кажется – ну вот да, вот Ахматова, это типичная Ахматова. А здесь не очень похоже на Ахматову, да? А такое, еще раз повторяю, ощущение новаторства – оно утеряно.

Между тем известно, что когда Ахматова опубликовала свою первую книгу стихов «Вечер», это было в 1912 году, и особенно же когда она опубликовала свою вторую книгу стихов, «Четки», в 1914 году, это было воспринято как абсолютно свежее, новое веяние в поэзии.

Причем, я хочу сразу это подчеркнуть, речь идет не о том в первую очередь, что вот поэт-женщина стала писать стихи. На самом деле в эту эпоху было довольно большое уже количество женщин-стихотворцев, это и Зинаида Гиппиус, которая, правда, писала от мужского лица, и Марина Цветаева, которая почти одновременно с Ахматовой начинала и в предисловии к книге Ахматовой «Вечер» Михаил Кузмин, замечательный поэт, пишет о Марине Цветаевой.

Это и забытые почти, но именно тогда довольно популярные поэтессы вроде Любови Столицы или Марии Моравской, и т.д. Так вот, дело не столько в том, что слово впервые взяла, отвоевала себе женщина-поэт, она не была первой женщиной-поэтом, сколько в своеобразии ее поэтической манеры, в том наборе приемов, которые очень рано она выработала и замечательно ими пользовалась в течение долгих лет. Они, разумеется, развивались, и об этом мы сегодня поговорим тоже.

«Я сошла с ума, о мальчик странный», 1911 год

Но сначала я предлагаю нам с вами сделать такой простой шаг: взять стихотворение Ахматовой раннее, мы возьмем стихотворение как раз 1911 года, и попытаться – это трудно, но это нужно сделать будет – забыть, отключить все то, что мы об Ахматовой и о ее последователях знаем. Попытаться прочесть этот текст свежими глазами, глазами человека того времени, глазами современника Ахматовой. Давайте мы с этого и начнем. Я специально выбрал одно из самых известных стихотворений, которое вошло в книгу Ахматовой «Вечер».

Я сошла с ума, о мальчик странный,
В среду, в три часа!
Уколола палец безымянный
Мне звенящая оса.

Я ее нечаянно прижала,
И, казалось, умерла она,
Но конец отравленного жала
Был острей веретена.

О тебе ли я заплачу, странном,
Улыбнется ль мне твое лицо?
Посмотри! На пальце безымянном
Так красиво гладкое кольцо.

Стихотворение датировано 18–19 марта 1911 года, Царское Село.

Обратим прежде всего внимание на то, что бросается в глаза и в этом стихотворении, и присутствует в 75-80% всех стихотворений ранней Ахматовой. Это стихотворение представляет собой реплику в диалоге. Оно начинается с обращения: «Я сошла с ума, о мальчик странный…» – это первая строка первой строфы. И последняя строфа тоже начинается с обращения:

О тебе ли я заплачу, странном,
Улыбнется ль мне твое лицо?

И действительно, в стихотворениях ранней Ахматовой диалог присутствует очень часто. «Как соломинкой, пьешь мою душу». «Улыбнулся спокойно и жутко // И сказал мне: «Не стой на ветру». Я просто наугад буквально вспоминаю какие-то строчки, этих строк очень много. И нельзя сказать, что до Ахматовой никто из поэтов никогда не пользовался диалогом, но именно Ахматова взяла диалог, и даже триалог, когда три человека говорят вместе – она взяла это на вооружение, в ее стихах действительно этого очень много.

Второе, на что я хотел обратить ваше внимание, это сюжетность ахматовских стихотворений, что, вообще говоря, не обязательно совершенно для поэзии. Мы знаем лирические миниатюры XIX-XX века, скажем, когда описывается какое-то природное явление. Поэт никакого сюжета не выстраивает, а дает некую импрессионистическую картинку. Вот у Ахматовой мы этого никогда не встретим. Ее сюжеты всегда очень четко простроены, и мы можем сказать почти всегда, где завязка сюжета, где кульминация, где его развязка, и почти всегда – это можно сразу тоже сказать – для Ахматовой характерна так называемая ударная концовка, т.е. самое сильное место, самое яркое место – это финал стихотворения. Напомню, в нашем стихотворении:

Посмотри! На пальце безымянном
Так красиво гладкое кольцо.

Почему это ударное место – мы к этому еще вернемся.

И, наконец, самое важное, самое существенное, самое бросающееся в глаза свойство поэтики ранней Ахматовой, и в этом смысле она, безусловно, является ученицей Иннокентия Анненского, — Ахматова очень часто о своих чувствах не впрямую рассказывает, а показывает какие-то предметы нам, показывает какие-то внешние признаки, а о том, что происходит внутри, о тех чувствах, которые испытывает лирический герой или лирическая героиня, мы можем только догадываться. Это можно было бы назвать «принципом айсберга» – потом так часто писали о прозе Хемингуэя. Нам показывается немногое – знаете, как айсберг устроен? А главное – под водой, главное оказывается нам неизвестно, и мы должны почувствовать это, внимательно прочесть текст, чтобы это главное стало для нас явным.

При этом нельзя сказать, что Ахматова совсем не проявляет свои чувства. Иногда то, что замечательный филолог Виктор Максимович Жирмунский называл «эмоциональными восклицаниями», у нее присутствует. Скажем, здесь тоже начинается с прямого выражения своих чувств: «Я сошла с ума, о мальчик странный…». Это довольно прямая фраза, довольно прямая строка. Но дальше начинается разыгрывание всего предметное, потому что дальше: «Уколола палец безымянный // Мне звенящая оса». Замечу, что эта строка – третья, предпоследняя в первой строфе. И опять давайте взглянем на последнюю строфу. В случае с Ахматовой, мы уже начали в этом убеждаться, она очень четко выстраивает композицию своего стихотворения, и такие симметричные переклички для нее характерны. Так вот, в предпоследней строке последней строфы: «Посмотри! На пальце безымянном // Так красиво гладкое кольцо.»

Мы замечаем совершенно очевидную перекличку этих строк: «Уколола палец безымянный» оса и «Посмотри! На пальце безымянном» красиво кольцо. И главное от читателя скрыто. Скрыт, собственно говоря, эпитет. «Посмотри! На пальце безымянном // Так красиво гладкое»… И вот здесь пропущено, здесь дырка. Читатель, впрочем, вполне легко восстанавливает этот эпитет, это обручальное кольцо, конечно. И вот здесь начинается тоже интересное. Т.е., хочется сказать, героиня лирическая замужем. И вот внезапно она полюбила этого самого странного мальчика, к которому она обращается. Однако синтаксически так построена строфа, что мы можем по-разному ее интерпретировать.

Посмотри! На пальце безымянном
Так красиво гладкое кольцо.

Возможно, речь идет о лирической героине, но так же возможно, что она обращается к герою, к мальчику и показывает, скажем, ему на его кольцо обручальное. «Вспомни, ты женат». Это тоже в высшей степени характерно для Ахматовой и вообще для поэтики акмеизма, о которой мы уже немножко говорили. Ахматова писала сама об этом, уже поздняя Ахматова, что «акмеизм во многом рождался из наблюдений Гумилева над стихами моими и Мандельштама». Мы уже приводили эту цитату и еще раз в этом убеждаемся, что эта многозначность смыслов, которая рождается из особого синтаксиса текста, не только для Ахматовой, как мы еще увидим, для Мандельштама тоже характерна и вообще для акмеизма тоже.

При этом кажется замечательным, что Ахматова не говорит о каких-то исключительных впечатлениях. Это тоже такой ее прием: она чаще всего пишет о том, что каждый из нас, каждый из читателей ее испытывал. О  том, что каждый почти ощущал. Вот она говорит: «Уколола палец безымянный // Мне звенящая оса. // Я ее нечаянно прижала, // И, казалось, умерла она…» Ну, либо мы это видели, либо знаем: умершая, казалось бы, сухая оса, мы начинаем ее стряхивать со стола, начинаем убирать, и вдруг оказывается, что она жива, ее жало вонзается нам в палец, это очень больно.

Но дальше возникает вопрос: а как, собственно, эти сюжеты связаны между собой? Сюжет на самом деле не один, а два. Есть один сюжет, очевидный, — тот, который мы с вами сейчас обсуждали: лирическая героиня случайно касается осы, она вонзается ей в безымянный палец. И другой сюжет: лирическая героиня напоминает герою, что она замужем. Кажется совершенно очевидным, как эти сюжеты между собой соединяются. Собственно, речь идет о внезапности любви, о любви как об отраве. О любви, которая действует как, казалось бы, умершая оса. Вот я уже замужем, я не смогу уже никогда полюбить заново, я верная жена, и вдруг неожиданное чувство ранит, вонзается в лирическую героиню, как жалящая оса. И еще раз подчеркну, еще раз обращу ваше внимание, что разыгрывается это все не с помощью прямого описания чувств, которые испытывают герои, а с помощью материальных предметов. Если не бояться плохо скаламбурить – все на пальцах разыгрывается. Действительно, здесь безымянный палец оказывается ключевой реалией.

И еще, пожалуй, одна особенность ахматовской поэзии, о которой сразу же хочется сказать – это так называемая дневниковость ее стихов. Действительно, когда мы разбирали первую строфу стихотворения, мы пропустили вторую строку: «Я сошла с ума, о мальчик странный, // В среду, в три часа!» Это почти комическая строка. Героиня точно помнит тот день недели, когда она сошла с ума. До этого все было нормально, и вдруг это произошло. Понятно, что скорее всего речь идет – или, во всяком случае, такая ассоциация может возникнуть – о дневниковой записи. Возможно, что и весь этот монолог, обращенный к «мальчику странному», — не реальный монолог, а дневниковая запись, в рамках которой она обращается к лирическому герою.

Если попытаться подвести некоторые, пока, разумеется, только предварительные итоги, то мы видим, что Ахматова, и об этом мы немножко говорили, когда об акмеизме вообще рассуждали, прозаизирует поэзию. Она пытается сбить пафос, которым, как полагали акмеисты, злоупотребляли символисты. Потому что и обилие диалогов, и сюжетность, и ударная концовка, и, наконец, разыгрывание ситуации не столько прямо описывая лирические свои чувства, а через предметы, — это характерно скорее для прозы. А проза традиционно воспринимается как менее возвышенный, менее патетический тип повествования. И Ахматова замечательно уже в ранних текстах умеет этим пользоваться.

«Молитва», 1915 год

Теперь перескочим через несколько лет и прочитаем с вами стихотворение, написанное в 1915 году. Это стихотворение, которое называется «Молитва». У нас будет с вами две задачи: мы попробуем увидеть, что в этом стихотворении остается прежним в сравнении с тем текстом, который мы только что разобрали, а что в этом стихотворении меняется по сравнению с тем же текстом. Напомню текст этого стихотворения.

«Молитва»

Дай мне горькие годы недуга,
Задыханья, бессонницу, жар,
Отыми и ребенка, и друга,
И таинственный песенный дар –
Так молюсь за Твоей литургией
После стольких томительных дней,
Чтобы туча над темной Россией
Стала облаком в славе лучей.

Май 1915, Духов день, Троицкий мост – это датировка стихотворения.

Мы видим, что многое из того, о чем мы с вами уже говорили, в этом стихотворении остается прежним. Действительно, все это стихотворение представляет собой реплику в диалоге, и уже первое слово нам об этом говорит. «Дай» — это обращение к кому-то. А в финале, как и в том стихотворении, снова возникает это обращение: «Так молюсь за Твоей литургией…» — она снова обращается к некоторому собеседнику. Мы видим, что стихотворение сюжетно очень хорошо выстроено. При этом действительно финал опять оказывается ударным: «…Стала облаком в славе лучей».

А что касается предметного мира, то Ахматова пользуется этим довольно скупо, но тоже пользуется. Стихотворение кончается как раз таки набором предметных мотивов: «Чтобы туча над темной Россией // Стала облаком в славе лучей». И опять она, как кажется, провоцирует нас вспомнить картинку, которую почти каждый из нас видел: ненастный день, тучи, которые низко повисли, и вдруг эти тучи пробиваются солнечным лучом, из сиреневых и фиолетовых они становятся перламутровыми, начинают переливаться разными цветами.

Каждый из нас это видел. Однако кажется очевидным, что Ахматова делает здесь важный шаг. Какой шаг? Собственно говоря, можно опять начать с того, о чем мы говорили – диалог. Если до сих пор, до этого стихотворения Ахматова почти во всех своих стихотворениях обращалась к собеседнику, находящемуся рядом с ней – это могла быть подруга, это мог быть возлюбленный, это мог быть тот, кто собирался ее оставить, или тот, кого собиралась оставить она – короче говоря, сюжеты стихотворений чаще всего строились вокруг любовной темы.

И недаром раннюю Ахматову часто сопоставляли с Мопассаном (заметим, это опять проза). Действительно, ее ранние стихотворения часто напоминают такие отточенные мопассановские новеллы. Так вот, если раньше это было так, то теперь мы видим, что тот собеседник, к которому она обращается, не находится рядом с ней. Это Бог. Таким образом, увеличивается расстояние между ней и собеседником, и это приводит к другим очень важным изменениям в ее тексте. В частности, она находится не в комнате, окруженная вещами, которые ей хорошо известны, а площадка, которая освещается, очень сильно расширяется, вплоть до, собственно говоря, всей России в финале стихотворения: «Чтобы туча над темной Россией // Стала облаком в славе лучей». И это очень важно.

Здесь я хочу обратить ваше внимание, мне кажется, это существенно: не очень меняются основные приемы ее. Она в юности их выработала, в юности нашла себя стилистически и продолжает работать в этом же русле. Однако вот это расширение приводит к тому, что мы это стихотворение читаем как новое в поэзии Ахматовой. Потому что возникает новая тема. Это уже теперь не тема любовная, а это тема России. И очень важно – появляется еще новый мотив, который станет потом ключевым для ее поэзии. Когда она обращается к Богу, естественным образом возникает мотив жертвы, чего в ранних стихах не было. Вернее, в ранних стихах она была жертвой, ее нужно было жалеть.

В этом же стихотворении все по-другому. Это мотив христианского самопожертвования, естественный для христианской поэтессы – а она именно так себя уже в это время ощущает и позиционирует, — мотив подражания Христу. Собственно говоря, об этом стихотворение и написано. «Я готова, чтобы у меня отняли все самое дорогое, все самое главное, для победы России». И вот здесь важно взглянуть на дату этого стихотворения.

Давайте еще раз на нее взглянем: май 1915, Духов день, Троицкий мост. Здесь важно все, и важен здесь май 1915 года. Потому что начало мая 1915 года – это время так называемого Горлицкого прорыва, со 2 по 15 мая 1915 года, когда немецкие и австрийские войска перешли в наступление, прорвали оборону союзников, в число которых входила и Россия.

И, собственно говоря, на довольно долгое время это привело к перемене вообще ситуации в Первой мировой войне. Россия стала терпеть одно за другим поражения. Таким образом, эти мотивы финальные — «Чтобы туча над темной Россией…» – расшифровываются очень явственно через знание этого исторического обстоятельства. А на него Ахматова намекает с помощью датировки. Так же здесь важно, конечно, что речь идет о Духовом дне, т.е. о дне, когда Господь явился некоторым своим ученикам в своей полной силе.

Но самое главное здесь – это народная примета. Считается, что погода, которая стоит в Духов день, будет стоять на протяжении всего оставшегося лета. Май 1915 года, обращу ваше внимание вновь на датировку стихотворения. Таким образом, сложив эти два слоя, эти два ряда обстоятельств – Россия терпит поражение, и в Духов день лирическая героиня обращается к Богу с просьбой, чтобы ситуация кардинально изменилась – мы и получим ответ, зачем нужна эта датировка. О чем просит героиня? Героиня просит о победе русского оружия, чтобы она произошла вот сейчас, вот сегодня, в этот Духов день, и чтобы дальше союзники продолжали теснить немцев. Она просит о победе в этой войне.

Два круга адресатов

При этом хочется обратить ваше внимание на еще одну особенность ахматовской поэзии, которая, мне кажется, в этом стихотворении очень ярко проявилась. Вот на эту строчку: «…Отыми и ребенка, и друга…», которую, мне кажется, нужно прокомментировать. Дело в том, что Ахматова ранняя, а в поздние годы, как мы еще увидим когда-нибудь, это усилилось в ее поэзии, рассчитывала на два круга адресатов.

С одной стороны, это был очень широкий круг адресатов. В это время, в 1915 году, Ахматова уже очень популярная поэтесса, наверное, самая популярная поэтесса в это время. И соответственно, она рассчитывает, что этот очень широкий круг адресатов читает это стихотворение. Эти люди, эти читатели не обязательно могли даже знать, скажем, как выглядит Ахматова. И уж точно они могли не знать, что муж Анны Андреевны Гумилёвой, Николай Гумилёв, в это время воюет на фронтах Первой мировой войны.

И уж точно они могли не знать, что в это время у Ахматовой уже действительно родился ребенок, сын Лев, которому предстоит стать потом Львом Николаевичем Гумилёвым. И эта формула, эта строка – «…Отыми и ребенка, и друга…» – воспринимается как такая условная строка. Ну, вот женщина просит о том, чтобы самое дорогое у нее было отнято. А что самое дорогое у женщины? Это семья.

Однако был и более узкий круг читателей, круг друзей Ахматовой, круг приятелей Ахматовой, круг друзей Ахматовой, т.е. круг тех людей, которые знали о семейных обстоятельствах ее. И для них, конечно, эта строка звучала совсем по-другому. Речь идет не об условной формуле, не о каких-то условных ребенке и друге, речь идет о совершенно конкретных людях. Более того, один из них, собственно говоря, может легко погибнуть, он воюет в это время. И нужно сказать, в скобках, что, скажем, сам Гумилёв не был доволен этим стихотворением, он был обижен им, и он Ахматову упрекал за него. Как же так, как можно просить… И его отчасти можно понять – действительно, это довольно жесткие строчки. Притом что Ахматова, по-видимому, не могла по-другому написать. Она должна была все поставить на карту, иначе стихотворение не произвело бы такого сильного эффекта.

Но для нас сейчас важна даже не столько реакция Гумилёва, сколько вот эта направленность стихотворения  Ахматовой к двум кругам адресатов. В ее главном позднем тексте «Поэма без героя», о котором речь еще, наверное, впереди, мы увидим, что это вообще будет поставлено во главу угла, что она будет вообще в поздних текстах своих во многих обращаться только к узкому кругу читателей… Вернее, обращаться-то она будет к широкому кругу читателей, но говорить с ними, как с теми, кто знает обстоятельства и биографию ее жизни, и поэтому ее тексты будут чрезвычайно загадочными. Их можно будет сравнить уже не с Хемингуэем, не с Мопассаном, а, например, с одним из главных модернистских романов ХХ века – с романом Джойса «Улисс», где тоже сходные приемы Джойс делает.

«Когда в тоске самоубийства», 1917 год

И, наконец, третье стихотворение – это стихотворение 1917 года. И опять давайте мы с вами попробуем не забыть о той линии, которую я пытаюсь тянуть, т.е. поговорить о том, что остается прежним в этом стихотворении и что в нем меняется. Это стихотворение, которое имеет очень интересную историю напечатания. Опять мы говорим немножко о читателе, о том, как читатель воспринимает этот текст. Я сначала прочту общий текст, полный текст, а потом покажу, в каком урезанном виде читали его разные восприниматели. Сначала полный текст.

Когда в тоске самоубийства
Народ гостей немецких ждал,
И дух суровый византийства
От русской Церкви отлетал,

Когда приневская столица,
Забыв величие свое,
Как опьяневшая блудница,
Не знала, кто берет ее,

Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край, глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.

Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид».

Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.

Осень 1917

Дело в том, что это стихотворение первоначально было опубликовано в эсеровской газете, и опубликовано без последней строфы, что абсолютно меняло весь его смысл. Город Петроград есть город поруганный, от русской церкви отлетает дух византийства. Есть некоторый голос, и при таком восприятии можно предположить, что это, например, ангельский голос, который выдергивает героиню из поруганного города и спасает ее. Финал был при таком варианте: «…Я новым именем покрою // Боль поражений и обид».

Однако в советских изданиях это стихотворение публиковалось тоже не полностью, а без первых двух строф. Оно начиналось со строки: «Мне голос был. Он звал утешно…» – и т.д. И получалась тоже картина неполная. Получалось, что речь идет о дьявольском голосе: «…чтоб этой речью недостойной…» – прямо поэтесса характеризует этот голос как голос недостойный. Что это голос искусителя, который соблазняет поэтессу покинуть прекрасный, замечательный – подставляйте любые совершенно слова, какие хотите… Голос, который звал, как сирены звали Одиссея, может быть, покинуть родную страну, и поэтому поэтесса закрывала свой слух и этому голосу сопротивлялась. При этом какую страну отказывается покинуть лирическая героиня – об этом в этой редакции ничего не говорится. Напомним, стихотворение начинается с описания города, который поруган, города, который забыл себя, который превратился в блудницу:

Когда приневская столица,
Забыв величие свое,
Как опьяневшая блудница,
Не знала, кто берет ее…

И эти строки станут еще сильнее, если мы вспомним вслед за Омри Роненом, замечательным филологом, что это реминисценция, это цитата из Книги Исайи: «Как сделалась блудницею верная столица, исполненная правосудия! Правда обитала в ней, а теперь – убийцы». Т.е. Ахматовой предлагается, лирической героиней Ахматовой, а здесь она очень близко к самой поэтессе располагается, ей предлагается покинуть город, полный убийц, город, ставший блудницей. И она отказывается это сделать! Вот смысл этого стихотворения, который в каждой из этих редакций обеднялся.

И здесь мы можем обратить внимание на, может быть, самый сильный мотив этого стихотворения, о котором мы с вами уже говорили в связи со стихотворением «Молитва» — мотив самопожертвования. Мотив самопожертвования, да еще окрашенный метафизически. Ведь о чем написано стихотворение? Да, город поруган, но я его не покину. И эта история, конечно, проецируется на ветхозаветный эпизод, который использовался очень много раз в разных текстах, и у самой Ахматовой в одном из стихотворений – «История про Лота», когда Авраам буквально торгуется с Богом, сколько праведников должно в городе оставаться, чтобы город был не уничтожен. Так вот Ахматова, по-видимому, и ощущает себя той самой праведницей, которая должна остаться в этом поруганном городе, чтобы этот город не был уничтожен, чтобы страна, в которой она живет, продолжала оставаться Россией.

И именно поэтому – и здесь мы переходим к разговору о предметном мире стихотворения, о том, как внутреннее проявляется через внешнее – возникают эти замечательные, очень эффектные финальные строки: «Но равнодушно и спокойно // Руками я замкнула слух…» – т.е. она просто уши затыкает! И отказывается разговаривать. Здесь этот диалог – мы еще раз говорим об еще одной особенности ахматовской поэзии – он возникает, он есть. Есть голос, который зовет. Но на этот голос лирическая героиня отвечает отказом от диалога. На фоне той всей поэзии Ахматовой, которую мы уже сейчас знаем – диалог, диалог, и вдруг очень резкий отказ от диалога. Ахматова очень часто рискует, она очень часто оказывается на границе почти между смешным. Вот этот жест: «…равнодушно и спокойно // Руками я замкнула слух…», да еще так торжественно – это почти смешно, еще чуть-чуть, и было бы смешно. Но, кажется, ей удается остаться на грани, это не воспринимается комически.

Не воспринимается еще и потому, что она замечательно умеет уже в это время использовать все возможности каждого слова. Она из каждого слова выдавливает максимум возможностей. И я хочу обратить ваше внимание на вот эту строчку: «Оставь свой край глухой и грешный, // Оставь Россию навсегда». С одной стороны, «глухой» — это здесь, конечно, «провинциальный», край, который находится почти не в Европе, а на границе между Европой и Азией, это страна Россия. С другой стороны, вот это слово «глухой», которое здесь употреблено, оно как раз предсказывает финальную глухоту, которую сознательно выбирает героиня.

И, наконец, еще одна особенность, о которой мы тоже говорили уже: это адресация к разного типа кругам. И это тоже для этого стихотворения оказывается справедливо, потому что, действительно, речь идет не о каком-то условном голосе. Что это за голос, кто это? Широкий читатель воспринимает этот голос обобщенно: голос эмиграции, голос зарубежных друзей Ахматовой. Близкие читатели, во всяком случае, один человек, именно тот, кому принадлежал этот голос, знал, о чем идет речь. Это Борис Анреп, возлюбленный Ахматовой, который в это время находится в Лондоне и который действительно пытается Ахматову туда перетащить, потому что он видит, что творится с Россией. Ахматова отказывается.

И это стихотворение оказывается опять обращенным как бы к… Ну, в таком случае о круге, наверное, говорить слишком смело. Обращенным к конкретному человеку. Помимо того, что это стихотворение обращено к большой группе читателей – а оно дошло до большой группы читателей, это стихотворение произвело очень сильное впечатление на многих. Хочу напомнить, что Александр Блок, который вообще к поэзии Ахматовой относился довольно прохладно, это стихотворение знал наизусть, и когда его спрашивали, почему он остается в России, он не поэму «Двенадцать» читал, а он читал вот это стихотворение.

И, пожалуй, последнее в связи с этим текстом, на что я хочу обратить внимание, — это просто здесь. Это дата. Ахматова лаконично выставляет «Осень 1917». А в начале стихотворения возникает образ гостей немецких. И таким образом стихотворение как бы разворачивается: начинается все с 1914 года и очень быстро докатывается до 1917, потому что именно в это время, именно осенью 1917 года Петроград обложен немецкими войсками и действительно есть опасность, что буквально со дня на день он может быть завоеван. И в то же время мы видим очень ясный, очень четкий и сюжетно великолепно, конечно, выстроенный ответ Ахматовой на соблазн. Мы видим, как Ахматова остается в поруганной стране, чтобы ее спасти.

В советское время, в 1920-е годы, Ахматова займет, мы еще, может быть, об этом поговорим, уникальную позицию. Она будет поэтом, который почти не будет печататься, хотя будет писать стихи, но писатели и читатели будут знать, будут ощущать, что вот есть Фонтанный дом – это дом, где Ахматова жила в Петрограде-Ленинграде, – и будут знать, что там живет вот эта женщина, которая одна за всех за них берет на себя грехи этого города и не дает ему кончиться. И это очень у многих и у многих. Есть воспоминания, дневники – мы опять заканчиваем тем же, с чего начали, – воспоминания и дневники читателей, которые пишут о том, что это не дает им сорваться, не дает отчаяться. И эта одинокая великая женщина внушает им надежду на то, что Россия все-таки не кончилась.

Материалы
Галерея (52)
Читать следующую
10. Ранний период творчества Осипа Мандельштама
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше