6
/19
В. Маяковский, работник революции
Послереволюционный творческий проект Владимира Маяковского – «водовоз и ассенизатор, революцией мобилизованный и призванный…».

Гора порождает мышь

Сегодня мы с вами будем говорить об одном из поэтов, который находился, безусловно, в центре и литературной, и общественной жизни 1920-х годов. Мы будем говорить о позднем Маяковском, т.е. о пореволюционном Маяковском. И разговор о нем я бы хотел начать с формулирования некоторой загадки, на которую мы в ходе лекции попробуем ответить.

Вот читаешь двенадцатитомник Маяковского. А нужно сказать, что Маяковский – один из немногих поэтов ХХ в., изданный академически, у него замечательное собрание сочинений, может быть, немного устаревшее, но с замечательным подбором текстов, с прекрасным комментарием, с вариантами стихотворений. Так вот, читаешь это собрание сочинений, читаешь тома с дореволюционными поэмами и стихотворениями Маяковского, восхищаешься, это тебя затягивает. Может быть, ты устаешь немножко в определенный момент, потому что это немножко однообразная поэзия, но невозможно не испытывать восхищения и удивления перед масштабом поэта, который пишет эти стихи.

А потом ты начинаешь читать тома пореволюционных стихотворений Маяковского, которых больше гораздо – это тоже важно, и в какой-то момент останавливаешься в горьком недоумении. Да, конечно, и среди этих пореволюционных стихов находятся замечательные стихотворения, и любовные, обращенные к Лиле Брик, Татьяне Яковлевой и другим женщинам, в которых Маяковский был влюблен.

И гражданские стихотворения тоже. Например, знаменитое с финальными строчками про город-сад вызывает восхищение, по-моему. И, конечно, поэмы Маяковского – поэма про любовь «Про это», гражданские поэмы «Хорошо» и «Владимир Ильич Ленин», и гениальная предсмертная поэма «Во весь голос». Так вот, эти шедевры тонут, теряются среди огромного количества стихотворений, текстов вроде этого, которое я хочу прочесть полностью, чтобы начать уже поэтический ряд. «Важнейший совет домашней хозяйке» называется.

Домашней хозяйке
товарищу Борщиной
сегодня
испорчено
все настроение.
А как настроению быть не испорченным?
На кухне
от копоти
в метр наслоения!
Семнадцать чудовищ
из сажи усов
оскалили
множество
огненных зубьев.
Семнадцать
паршивейших примусов
чадят и коптят,
как семнадцать Везувиев.

Товарищ Борщина
даже орала,
фартуком
пот
оттирая с физии –
«Без лифта
на 5-й этаж
пешкодралом
тащи
18 кило провизии!»
И ссоры,
и сор,
и сплетни с грязищей,
посуда с едой
в тараканах и в копоти.
Кастрюлю
едва
под столом разыщешь.

Из щей
прусаки
шевелят усища –
хоть вылейте,
хоть с тараканами лопайте!
Весь день
горшки
на примусе двигай.
Заняться нельзя
ни газетой,
ни книгой.
Лицо молодое
товарища Борщиной
от этих дел
преждевременно сморщено.

Товарищ хозяйка,
в несчастье твое
обязаны
мы
ввязаться.
Что делать тебе?
Купить заем,
Заем индустриализации.
Займем
и выстроим фабрики пищи,
чтобы в дешевых
столовых Нарпита,
рассевшись,
без грязи и без жарищи,
поев,
сказали рабочие тыщи:
«Приятно поедено,
чисто попито».

Вот это стихотворение 1928 года даже не самое известное, не самое плохое среди стихотворений такого типа. Но, вообще говоря, что перед нами? Перед нами выполнение газетного заказа в самом буквальном смысле этого слова. Объявлен новый заем индустриализации, и вот Маяковский пишет стихотворение, оно в газете и было, конечно, опубликовано, которое иллюстрирует необходимость этого заема. Хозяйки  должны пойти и сделать то, что они должны сделать.

При этом это стихотворение нельзя назвать халтурным! На него потрачены очень большие средства, очень большие силы поэтические. Маяковский играет рифмами, вполне щегольскими. Он использует гиперболы. Вот это: «как семнадцать Везувиев» примуса коптят. Мы знаем, что это одно из главных средств Маяковского, знаем еще из прошлой лекции, когда мы говорили о раннем Маяковском. Он играет словами: «и ссоры, и сор», например, рядом упоминаются два фонетических сходных слова. Т.е. Маяковский работает как следует. Но эта гора порождает мышь – здесь пословица, кажется, на 100 % работает. Т.е. тратятся огромные поэтические силы, чтобы написать функциональное стихотворение. И трудно себе представить, что вечером, перед сном мы открываем томик Маяковского и начинаем зачитываться такими вот текстами. Или что влюбленный юноша будет читать девушка это стихотворение Маяковского. И множество, множество такого вот типа текстов.

Более того, совершенно очевидно, и Маяковский тоже это сам, конечно, понимал, когда он писал этот текст и другие свои тексты такого типа… А еще раз повторяю, поздний корпус текстов Маяковского состоит из них приблизительно на 90 %… Что это тексты сиюминутные, что они устареют. Забудется госзаем, забудется тема стихотворения, и стихотворение само тоже станет неактуальным, придется писать большой-большой комментарий, чтобы объяснить, что здесь вообще имеется в виду. Это сиюминутная поэзия в самом буквальном смысле этого слова «сиюминутная». Вопрос, загадка – почему Маяковский перешел на такие стихотворения? Почему он, один из крупнейших поэтов эпохи, один из самых амбициозных поэтов эпохи, поэт, который в начале своего поэтического пути славил себя, писал прежде всего о себе, вдруг стал таким коллективистом, вдруг стал газетным поэтом в полном смысле этого слова?

Я думаю, что, отвечая на этот вопрос, нам придется употребить слово, которое, вообще говоря, мне не очень нравится, потому что это слово из другого времени. Мы объясняем через слово из одного времени, нашего, нынешнего времени, явление времени 10-20-х годов ХХ в. Но в то же время, как кажется, это слово наиболее точно. Я искал, когда готовился к этой лекции, другие варианты, и все-таки вернулся к этому слову. Это слово – «проект».

Маяковский как проект

Действительно, Маяковский, как, кажется, никакой другой поэт или художник его времени ощущал свое творчество как проект. Т.е. как некоторый набор текстов, который служит определенной задаче и должен как можно полнее выразить поэта в настоящую минуту. И он был не просто исполнителем проекта, он был фанатиком проекта. Он был готов за этот проект – и в данном случае, собственно говоря, это можно сказать даже не гиперболически – жизнь отдать, что он и сделал. Мы еще к вопросу о самоубийстве Маяковского еще вернемся, конечно.

Так вот, первый проект Маяковского, дореволюционный проект – это был он сам. Вспомним, что его автобиография, правда, уже пореволюционная, называется «Я сам», и его главное драматическое произведение сначала не имело названия, но потом стало называться «Владимир Маяковский». И действительно, Владимир Маяковский – может быть, только Есенин в данном случае для него соперник в этом отношении – сам себя, со своими привычками, со своими особенностями, со своей внешностью, со своим именем, включил в свои тексты. Действительно, невозможно себе не представлять его самого, с его басом, с его ростом, с его чистоплотностью, когда мы читаем его стихотворения.

И средства, которые он использовал, были очень сильными. Мы уже сказали про гиперболы, метафоры, мы уже говорили в прошлой лекции о том, как Маяковский, как площадной оратор, басом выкрикивает, выкликает новые истины для людей, касающиеся прежде всего нового искусства. И Маяковский здесь достиг некоего предела, как кажется. Он дошел до некоторого предела, и критика об этом довольно много писала. Особенно усердствовал один из самых талантливых и самых язвительных критиков эпохи Корней Иванович Чуковский, который говорил о том, что вот, мол, Маяковский уже использует такие средства, и использует их так обильно, и использует так однообразно, что мы уже устаем от чтения этих стихов.

Что Маяковский нам предлагает всевозможные фантастические какие-то действия – рощу он готов вынуть из своего рта и т.д. – а мы уже устаем и говорим: «ну, вынимай». «Ну, вынимай», – говорит читатель (так Чуковский пишет об этом). – «Я устал, я хочу домой». Конечно, Чуковский, может быть, немножко перебарщивает, как любой фельетонист, он тоже гиперболизирует, тоже преувеличивает эту опасность усталости от такой мощной настырной поэтики, но в целом, кажется, он был прав.

«Ассенизатор и водовоз»

И Маяковский воспринял революцию… Как известно, в своей биографии он написал, что для него не было вопроса, принимать или не принимать, он принял революцию безусловно, стопроцентно. Он принял революцию, потому что, как кажется, для него она стала спасением, стала выходом. Он, уже выработавший, как руду, одну свою поэтику, получил шанс начать делать что-то новое. И здесь опять, мне кажется, мы должны употребить слово «проект». Он все свои силы вложил в этот проект «Великая Октябрьская социалистическая революция», или Октябрьский переворот, называйте это как хотите.

И проект «поэт-рабочий», «поэт – работник, обслуживающий революцию» стал его проектом. И поэтому, не изменив свои главные поэтические средства – метафора, рифма, ломаные строчки, нарочитая грубость, и все это присутствует в стихотворении, которое мы читали – не изменив этому, он меняет направление своей поэзии. Не правда ли, это чуть-чуть похоже на то, что мы с вами говорили об Ахматовой в позапрошлой нашей лекции. Найдены некоторые средства, которые потом используются для разных целей. Конечно, Маяковский делает это чуточку по-другому. Но вот он весь вложился в этот проект «Октябрьская революция и поэт – ее работник». Он сделал это совершенно истово, сделал это абсолютно искренне, я бы сказал, истово и искренне, не рассчитывая на то, что – ну вот, не удастся – перейду на какие-то другие рельсы, не удастся – начну писать что-то другое. Нет. Он действительно положил свой поэтический талант на алтарь нового поэтического служения.

И второе стихотворение, о котором я тоже хотел бы, чтобы мы с вами поговорили – это тоже не самое известное у Маяковского стихотворение 1929 года, которое называется «Птичка божия». Понятно, что в заглавии использован знаменитый образ птички божией: «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда». Иронически использован, как мы сейчас увидим.

Он вошел,
склонясь учтиво.
Руку жму.
– Товарищ –
сядьте!
Что вам дать?
Автограф?
Чтиво?
– Нет.
Мерси вас.
Я –
писатель.
– Вы?
Писатель?
Извините.
Думал –
вы пижон.
А вы…

Что ж,
прочтите,
зазвените
грозным
маршем
боевым.
Вихрь идей
у вас,
должно быть.
Новостей
у вас
вагон.
Что ж,
пожалте в уха в оба.
Рад товарищу. –
А он:
– Я писатель.
Не прозаик.
Нет.
Я с музами в связи. –

Слог
изыскан, как борзая.
Сконапель
ля поэзи.
На затылок
нежным жестом
он
кудрей
закинул шелк,
стал
барашком златошерстым
и заблеял,
и пошел.
Что луна, мол,
над долиной,
мчит
ручей, мол,
по ущелью.

Тинтидликал
мандолиной,
дундудел виолончелью,
Нимб
обвил
волосьев копны.
Лоб
горел от благородства.
Я терпел,
терпел
и лопнул
и ударил
лапой
об стол.
– Попрошу вас
покороче.
Бросьте вы
поэта корчить!

Посмотрю
с лица ли,
сзади ль,
вы тюльпан,
а не писатель.
Вы,
над облаками рея,
птица
в человечий рост.
Вы, мусье,
из канареек,
чижик вы, мусье,
и дрозд.
В испытанье
битв
и бед
с вами,
што ли,
мы
полезем?

В наше время
тот –
поэт,
тот –
писатель,
кто полезен.
Уберите этот торт!
Стих даешь –
хлебов подвозу.
В наши дни
писатель тот,
кто напишет
марш
и лозунг!

Вот это очень выразительное стихотворение, как мне кажется, очень ярко выявляющее особенности поэтики и позиции Маяковского. И интересный вопрос, которым исследователи занимались, но еще можно здесь кое-что, наверное, сказать: а кто, собственно говоря, этот поэт? Кто приходит к Маяковскому? Есть ли конкретный прототип у этого поэта? Как кажется, конкретного прототипа нет. Здесь мелькают образы разных, в разной степени Маяковскому близких в свое время и далеких от него поэтов. Например, конечно, вот это вот: «на затылок нежным жестом он кудрей закинул шелк, встал барашком златошерстым, и заблеял, и пошел» – вот в этом образе такого поэта-агнца, поэта с золотыми волосами, конечно, узнается покойный уже к тому времени Есенин.

Когда он говорит «вы тюльпан, а не писатель» – Тимофей Лукашевский привел здесь параллели со стихами Николая Ушакова, молодого в то время поэта. Но, кажется, главным в этой мелькающей череде тех, про кого Маяковский здесь с презрением пишет, являлся Борис Пастернак. Вот эти строчки: «вы, мусье, из канареек, чижик вы, мусье, и дрозд» – к этому времени это уже почти в штамп превратившаяся характеристика Пастернака. Критика об этом довольно много пишет. Пастернак – поэт, не занимающийся сегодняшним днем, Пастернак – поэт, пишущий о вечном, о любви, о птицах, о природе. И на карикатурах Пастернака очень часто изображали либо вылезающим из скворечника, либо рядом с птичками какими-нибудь.

И вот поэту такого типа, есенинского ли, ушаковского или пастернаковского, Маяковский противопоставляет то, что делает в литературе, что делает в поэзии он. «В наше время тот поэт, тот писатель, кто полезен». Это утверждение полезности для страны, для государства, для рабочего класса поэзии – краеугольный камень того, что Маяковский делает в это время. И можно вспомнить более известные, классические строчки Маяковского, во всяком случае, для того, кто жил в советскую эпоху. Все мы помним их – про то, что «всю звонкую силу поэта тебе отдаю, атакующий класс».

Это правда! Маяковский действительно всего себя поставил на службу государству, на службу рабочему классу. И поэтому малейшие задачи, которые перед ним ставились – написать про то, что нужно пить кипяченую воду, а не сырую, прорекламировать новые изделия Резинотреста, написать про государственный заем (то стихотворение, которое мы с вами только что читали) – все эти задачи он воспринимал всерьез и писал изо всех сил. Он старался изо всех сил, когда писал такого типа стихотворения.

И журнал, который он издавал вместе со своими друзьями поэтами Николаем Асеевым и Сергеем Третьяковым, филологами Осипом Бриком и Виктором Шкловским, назывался «ЛЕФ». Это игра слов, конечно, была: «ЛЕФ» он писался, в произношении – «лев», главный, царь зверей, большое животное. А расшифровывалось это все «Левый фронт искусства».

Потом журнал стал называться «Новый ЛЕФ». Вот этот журнал тоже ревностно служил государству. Мы с вами в первой лекции говорили о том, как государство давило на писателей, государство давило на поэтов, и поэты искали лазеек, поэты искали, как им хоть как-то себя проявить вне государственного влияния. Маяковский был одним из немногих поэтов и, пожалуй, единственным очень крупным поэтом, перед которым эта проблема не стояла. Он сам, сознательно стал толмачом партийных постановлений. Он сам сознательно вписался в тот социальный заказ, который был спущен сверху.

Разумеется, он писал и другие стихи. Он писал о любви, чего государство от него не требовало. Еще раз повторю, что поэма «Про это»… А, собственно, про что – про это? Про то, как он, отвергнутый, мучается под окнами своей возлюбленной. Это не была поэма, написанная в связи с социальным заказом. Разумеется, он написал замечательную последнюю свою вещь «Во весь голос», в которой он… Собственно говоря, это вариант «Памятника» Маяковского, в котором он объяснил, чем он останется в потомстве, чем он останется в вечности.

Но и в этой поэме он очень четко и ясно написал:

И мне
агитпроп
в зубах навяз,
и мне бы
строчить
романсы на вас –
доходней оно
и прелестней.
Но я
себя
смирял,
становясь
на горло
собственной песне.

И дальше: «Я, ассенизатор / и водовоз, // революцией / мобилизованный и призванный…» Ассенизатор – он намеренно берет самую низкую роль, чистить дерьмо. Водовоз – возить воду. Мобилизованный и призванный революцией. Вот какую роль он играет! И он не отказывается от этой роли и в самом своем заветном, в самом своем главном тексте. Даже Пастернак, который позднего Маяковского не любил… Ну, что значит «не любил»: он ужасно переживал, что тот со своим гением, со своим огромным, большим талантом поставил себя на службу коммунальному хозяйству, поставил себя на службу партии.

Так вот, «Во весь голос» признавал даже Пастернак. Но даже в этой поэме, повторюсь, Маяковский все равно отстаивает свою позицию. «Ассенизатор /и водовоз, // революцией / мобилизованный и призванный…» Может быть, он лукавит немножко, когда говорит о том, что «доходней и прелестней писать романсы», чем Окна РОСТА. Конечно, и этот элемент (денежный) был тоже важен, Маяковский хорошо получал за свои газетные стихи, свои партийные поэмы. Но, разумеется, не это было главным. Разумеется, он не писал ради дохода. Писал он из преданности. Он осуществлял свой проект.

Тому же самому Пастернаку он, собственно говоря, об этом прямо и говорил в момент ссоры, размолвок. А они были очень дружны до революции, и Пастернак даже некоторое время не писал стихи, чтобы не оказаться в тени Маяковского, чтобы найти свою манеру. Потом он написал книгу «Сестра моя – жизнь», Маяковскому понравилась эта книга, и революционные поэмы Пастернака ему нравились.

Одну из них, «Высокая болезнь», он даже печатал у себя в «ЛЕФе». Но они поссорились. Поссорились, по существу, именно потому, что слишком по-разному смотрели на задачи поэзии и на роль поэзии в советском обществе. Так вот, Маяковский Пастернаку сказал так: «Вы любите молнию в небе, а я люблю молнию в электрическом утюге». В этом был пафос Маяковского: я не буду писать о высоком, не буду писать о вашем традиционно поэтическом, а буду писать о сегодняшнем, сиюминутном. И в этом сиюминутном будет великое, в этом сиюминутном будет то, на чем я въеду в вечность. На современном въеду в вечность.

Стихотворение «Император»

Чтобы показать, насколько Маяковский умел иногда наступать на горло собственной песне и насколько он мог пожертвовать главным в себе, человечностью своей… А он был человечный человек, он был сентиментальный человек. Достаточно прочитать его стихотворение «О животных», чтобы увидеть, насколько он был иногда сентиментален и мягок, этот жесткий и железный человек. Так вот, чтобы показать, насколько он мог наступить на горло собственной песне, я бы хотел в завершение разобрать с вами одно опять не самое популярное, но, может быть, если не самое страшное, то одно из самых страшных стихотворений Маяковского. Это стихотворение 1928 года, которое он написал после поездки в Свердловск, и называется оно «Император». Оно длинное, я постараюсь побыстрее его прочитать, чтобы потом успеть еще о нем поговорить.

Император

Помню –
то ли пасха,
то ли –
рождество:
вымыто
и насухо
расчищено торжество.
По Тверской
шпалерами
стоят рядовые,
перед рядовыми –
пристава.
Приставов
глазами
едят городовые:
– Ваше благородие,
арестовать? –
Крутит
полицмейстер
за уши ус.

Пристав козыряет:
– Слушаюсь! –
И вижу –
катится ландо,
и в этой вот ланде
сидит
военный молодой
в холеной бороде.
Перед ним,
как чурки,
четыре дочурки.
И на спинах булыжных,
как на наших горбах,
свита
за ним
в орлах и в гербах.
И раззвонившие колокола
расплылись
в дамском писке:
Уррра!
царь-государь Николай,
император
и самодержец всероссийский!

Снег заносит
косые кровельки,
серебрит
телеграфную сеть,
он схватился
за холод проволоки
и остался
на ней
висеть.
На всю Сибирь,
на весь Урал
метельная мура.
За Исетью,
где шахты и кручи,
за Исетью,
где ветер свистел,
приумолк
исполкомовский кучер
и встал
на девятой версте.

Вселенную
снегом заволокло.
Ни зги не видать –
как на зло.
И только
следы
от брюха волков
по следу
диких козлов.
Шесть пудов
(для веса ровного!),
будто правит
кедров полком он,
снег хрустит
под Парамоновым,
председателем
исполкома.

Распахнулся весь,
роют
снег
пимы.
– Будто было здесь?!
Нет, не здесь.
Мимо! –
Здесь кедр
топором перетроган,
зарубки
под корень коры,
у корня,
под кедром,
дорога,
а в ней –
император зарыт.
Лишь тучи
флагами плавают,
да в тучах
птичье вранье,
крикливое и одноглавое,
ругается воронье.

Прельщают
многих
короны лучи.
Пожалте,
дворяне и шляхта,
корону
можно
у нас получить,
но только
вместе с шахтой.

Анализ стихотворения «Император»

Многие из вас уже поняли, я думаю, какова основная тема этого стихотворения, вернее, второй его части. В первой части идет речь о детстве, такая вступительная часть, где Маяковский вспоминает о том, как в детстве он видел Николая и его семью. А вторая часть написана о расстреле императора и императорской семьи. Как известно, он был расстрелян в доме Ипатьева, в Екатеринбурге.

К тому времени, как Маяковский туда приехал, город назывался уже Свердловск. Маяковский приехал в Свердловск для других, конечно, целей, не для того, чтобы смотреть место, где похоронили Николая II и его семью. Но раз уж была такая возможность, он с председателем исполкома Парамоновым поехал искать это место. Парамонов как раз вспоминал, что непонятно, нашли ли они место, где были похоронены император и его семья, или нет. Но Маяковский счел необходимым написать вот такое стихотворение. Раз уж поехал в такое место, раз уж символ российской государственности Николай II тут был расстрелян, про это нужно написать.

Возможно, дополнительным стимулом к написанию этого стихотворения было событие, которое как раз, как кажется, отразилось в финальных строчках этого стихотворения: «Прельщают // многих // короны лучи. // Пожалте, // дворяне и шляхта, // корону // можно // у нас получить, // но только // вместе с шахтой». Дело в том, что именно в этом, 1928 году, разворачивалось знаменитое так называемое «дело шахтинцев». Это были несчастные люди, инженеры, которых обвиняли в том, что они работают на разные иностранные разведки, и в том числе обвиняли их в двух страшных преступлениях: во-первых, они собирались восстановить монархию, отсюда возникает тема «прельщают многих короны лучи». И во-вторых, работали они на иностранных нанимателей, среди которых были и польские дворяне. Отсюда, по-видимому, возникло в стихотворении Маяковского слово «шляхта».

Но важно не это. Важно, и сегодняшнего читателя, конечно, поражает степень жестокости этого стихотворения, степень бесчеловечности этого стихотворения. Ну хорошо, приехал, посмотрел, ну можешь же не писать ничего! Никто тебя не заставляет. Не было задания непременно написать про это убийство. Но вот он счел нужным обязательно написать про это, и написать очень жестко, предельно жестко. Уже в начале стихотворения возникает образ: «Перед ним, как чурки, четыре дочурки». Чурки, которые должны быть расколоты обязательно.

И дальше, когда возникнет образ вот этой тайги, опять этот образ, мотив, возможно, в сознании читателя появится. А дальше очень жестко и очень прямолинейно он говорит, что, конечно, вы, «шахтинцы», можете попытаться снова завоевать власть и поставить вашего императора, но помните, что вот как в шахте был похоронен Николай II, как в шахте был похоронен убиенный… Вместе со своими детьми, между прочим, ни в чем вообще не повинными, о которых Маяковский вот здесь, в этом финале стихотворения забывает. Четыре дочурки в начале стихотворения есть, а здесь их нет. Так вот, помните, что то же самое может произойти и с вами.

Самое интересное и самое горькое, и то, почему, собственно говоря, я хочу именно об этом стихотворении сегодня поговорить немножко, – то, что сохранился черновик этого стихотворения, в котором выражены совершенно другие эмоции. Вот финальный, по-видимому, фрагмент стихотворения. По-видимому – потому что он в чистовую, в конечную редакцию не вошел, но Маяковский пробовал вот такие варианты, смотрите. Ну, это не очень все последовательно, он записывает строчки, как они ему приходят в голову. Это первый импульс, собственно говоря, что он сначала хотел написать про все про это – про этот расстрел и эти похороны. Смотрите: «Я вскинул две моих пятерни…» – зачеркнул. «Я сразу вскину две пятерни, // что я голосую // против».

Спросите руку твою протяни
Казнить или нет человечьи дни
Не встать мне на повороте
Живые так можно в зверинец их
Промежду гиеной и волком
И как ни крошечен толк от живых
От мертвого меньше толку
Мы повернули истории бег
Старье навсегда провожайте
Коммунист и человек
Не может быть кровожаден.

Вот какие варианты Маяковский пробовал. При этом, пожалуйста, обратите внимание, что здесь, в данном варианте, он вспоминает не только о Николае, но и про семью его вспоминает он тоже, потому что во множественном числе появляются «живые». И дальше, конечно, он отдает должное пропаганде – в зверинец можно их посадить, между гиеной и волком, потому что они хищники-империалисты, – но он очень последовательно, очень упорно говорит о том, что нет, убивать людей не нужно, и что, провожая старье, мы не можем убивать людей, мы не можем уничтожать людей.

«Коммунист и человек не может быть кровожаден». И нам остается только гадать, почему он изменил свою точку зрения, почему это не вошло в стихотворение. Я думаю, что не вошло именно потому, что он решил превратить это в стихотворение о шахтинцах, где жалости не было места. Он решил превратить стихотворение, в котором, может быть, звучала тема ненужности жестокости для коммунизма, в стихотворение о том, что коммунист, собственно говоря, наоборот, должен быть беспощаден. И он опубликовал этот ужасный вариант.

Не оценили по достоинству

И в самом-самом уже финале нашего разговора я хочу вернуться к тому, о чем я в начале нашей лекции обещал хотя бы два слова сказать. Часто, и эта традиция, пожалуй, идет с Марины Цветаевой, которая говорила, что «Маяковский-коммунист, Маяковский-пропагандист бил-бил, убивал-убивал Маяковского-человека, а в конце Маяковский-человек встал и убил пропагандиста».

Очень часто эта смерть, это самоубийство трактуется как «Маяковский опомнился», такая точка зрения. Маяковский опомнился, он понял, что делает не то, что он восхваляет бесчеловечную власть. Между прочим, 1930 год, в котором свершилось самоубийство, тоже подходит, мы с вами говорили об этом в первой лекции, это такой этапный поворот, когда ужесточение всяческое на всех фронтах происходит. И вроде бы действительно получается красиво. Но я совершенно уверен, что дело было не в этом. Дело было не в том, что он разочаровался в проекте «Советская власть». Нет. И поэма «Во весь голос», и предсмертная записка Маяковского показывают, что это было не так.

Маяковский был разочарован не в советской власти, не в советском проекте. Он был разочарован в том, что его заслуги не оценены по достоинству. На юбилейную выставку, которую он организовал, не пришли те люди, для которых он писал главным образом – не пришли руководители партии и государства.

Конечно, к этому прибавилось еще много обстоятельств – и неурядицы любовные, метания между Лилей Брик и его тогдашней возлюбленной Полонской, и, конечно, его, южного человека, мучила очередная простуда – это мелочь, но она тоже положила какие-то граммы на эти весы. Он был простужен, насморк, мучился страшно. Но, думаю, что эта причина – «меня не оценили, мой вклад, мой труд не оценили» – все-таки была главной.

И остается… Страшно произнести слово «порадоваться», конечно, самоубийству нельзя радоваться. Но, пожалуй, с облегчением можно констатировать, что Маяковский покончил с собой в 1930 году, потому что страшно представить себе, что бы он, с его преданностью партии, правительству и проекту «Советская власть», написал бы в 1937 году.

Материалы
Галерея (57)
Читать следующую
7. Борис Пастернак. Место блаженного
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше