1
/19
Писатель и государство после 1917 года
История поэтапного движения «государства нового типа» в сторону тотального контроля над литературным процессом и жизнью писателей в 1920-е и 30-е годы.

Государство и писатель до и после революции

Здравствуйте! Этой лекцией мы с вами начинаем новый курс – курс о литературе советского времени. Хронологические границы этого курса будут соответственно 1917 год – год Февральской революции и Октябрьского переворота – и 1941 год, т.е. год, когда началась Великая Отечественная война.

В рамках этого курса мы с вами поговорим о главных писателях, которые в это время жили в Советской России, и их наиболее значительных произведениях и немножко поговорим о тех писателях, которые жили в эмиграции. Но сегодня мы с вами будем говорить не о них, сегодня мы еще не будем разбирать конкретные произведения. Задача нашей сегодняшней вводной лекции состоит в том, чтобы попытаться определить, в чем состояла специфика советской литературы в сравнении с другими периодами русской литературы и, может быть, в сравнении с мировой литературой тоже.

И ответ на этот вопрос будет нехитрым: в эту эпоху, как кажется, как ни в какую другую до этого в России государство пыталось повлиять на писателей, государство пыталось повлиять на то, что и как пишут авторы. На это, конечно, можно было бы возразить и вспомнить, что, собственно говоря, всегда любое государство хочет, чтобы автор был лоялен, чтобы автор не писал произведений против государства.

Если мы взглянем на историю русской литературы XIX в., то мы увидим сплошь и рядом, как писатели страдали от того, что они не были лояльны по отношению к государству, начиная с Пушкина и заканчивая Полежаевым. Можно назвать многие имена. Это правда. Однако в тот период, о котором мы будем говорить, это давление государства на писателя достигло своего пика.

Если пытаться, может быть, несколько упрощенно сформулировать, что произошло, то можно сказать вот как. До революции 1917 года государство следило за тем, чтобы писатель не писал против власти, чтобы писатель не выступал с антиправительственными заявлениями. Это могло быть понимаемо как угодно широко. Писатель не должен был писать произведения, направленные против мельчайших даже каких-то постановлений государства.

Но вся остальная сфера была более-менее отдана писателю на откуп. Автор мог писать про любовь – опять в определенных границах, конечно, цензура была довольно строгой, но это не касалось государства. Автор мог писать про природу. Автор мог писать травелоги – т.е. о том, как он путешествует по разным странам, и опять же, если это описание не противопоставлялось тому, как живут в России, предположим, как хорошо живут по Франции и как плохо живут в России, то это тоже допускалось.

Так вот, в советскую эпоху, не сразу, не сходу, но к 30-м годам государство пришло к попытке, во многом удавшейся, диктовать писателю каждую строку. Или пытаться диктовать писателю каждую строку. Государство хотело контролировать все, что пишет писатель. Автор, который писал о том, что он идет гулять в лес, вся равно должен был как-то исхитриться и при этом тоже прославлять советское государство. Писатель, писавший о любви, должен был обязательно запихивать обстоятельства своего романа в заводские декорации или декорации колхоза, который никак не может быть организован или, наоборот, организуется.

Т.е. государство захотело контролировать писателя в каждом его шаге, в каждом его движении, потому что, как никогда раньше, государство воспринимало литературу как средство пропаганды. Государство ощущало, что литература – это мощное оружие, мощное средство пропаганды. Государство ощущало, что литература может очень сильно воздействовать на сознание читателя, в том числе и гражданское сознание, и государство захотело взять это под свой абсолютный контроль.

И все было бы уж совсем как-то грустно и печально, если бы государство было идеальным государством. Ну, идеальным в том значении, в каком его определяет Платон: т.е. государство было бы всесильным, могло бы сделать все. Тогда, действительно, историей советской литературы было бы заниматься неинтересно и невозможно, потому что мы не говорили бы об отдельных писателях, об отдельных произведениях в разную сторону направленных, по-разному думающих писателей.

Мы имели бы дело с таким государством, о котором мы будем еще говорить, когда будем разбирать роман Евгения Замятина «Мы», с абсолютно идеально устроенным государством, где писатель в полной мере… Помните метафору, которую любил Ленин? Был бы винтиком в государственной машине и абсолютно рабски, покорно выполнял бы предписания, которые государство ему спускает вниз.

Однако, по счастью, все-таки это было не совсем так. И идеологический маховик, запущенный государством, не работал идеально. Пресс, который давил на писателей, – это метафора Мариэтты Омаровны Чудаковой, одного из лучших исследователей советской литературы – не давил равномерно. Где-то в нем образовывались зияния, где-то он был прогнут в какую-то сторону, и вот в этих не совсем ровных местах, если метафору эту продолжать, как раз и скапливалась живая литературная жизнь. Там писатели и пытались писать не то, что им диктует государство, а то, что они сами хотели писать.

И вот, собственно говоря, дальше мы с вами будем в обязательном порядке учитывать этот фактор. О каком бы из писателей, живших в Советском Союзе, в Советской России, мы ни будем говорить, мы все время будем говорить об этом, так или иначе. Нам придется просто, не потому что я уж так хочу именно в эту сторону поворачивать, но иначе история советской литературы, контуры которой мы попробуем с вами наметить, будет нечестной. Мы обязательно с вами так или иначе будем говорить о том, что писатель делал с этой ситуацией. Как ему было быть в этой ситуации, выразить себя, сказать то, что он должен сказать как индивидуальность, как личность, и в то же время как-то примериться к тому давлению, которое государство на него оказывает. Случаев было очень много, вот о них мы и будем много говорить, эти случаи мы и будем с вами дальше разбирать на разных совершенно примерах.

Искусство советского декрета

А сегодня мы с вами поговорим как раз о том, как государство потихонечку-полегонечку закабаляло писателей. Мы поговорим о тех нормативных документах, о тех событиях, которые от 1917 до 1934 года (этот год был очень важным, и мы потом поймем почему)… Как государство потихонечку-полегонечку все усиливало и усиливало давление на писателя.

И начать нам придется ни раньше ни позже, как с 25 октября 1917 года по старому стилю, т.е. 7 ноября 1917 года по новому. Т.е. ровно с того дня, когда большевики захватили власть.

Здесь придется сделать такой совсем небольшой экскурс в предшествовавшую эпоху. Напомню, что после Февральской (или мартовской, если опять учитывать старый стиль) революции цензура почти прекратила свое существование. Если после начала Первой мировой войны жизнь писателя в этом смысле была усложнена, потому что война внесла всякие разные коррективы в свободу слова, которая установилась после 1905 года в России, то после Февральской революции практически цензура была отменена. И многие произведения, которые не могли появиться в печати до февраля 1917 года, были напечатаны.

Так вот, большевики в этот период на всех углах кричали и говорили, что свободы слова все равно недостаточно. И власть они брали во многом под лозунгами… Там были и политические лозунги, мы сейчас не будем этого касаться, все-таки у нас лекция не по истории России, а по истории литературы советского времени. Но нужно напомнить и нужно понимать, что власть они брали в том числе и под лозунгом абсолютной свободы слова. Абсолютной свободы печати. И что же?

А вот что: после того, как власть была захвачена, большевиками было выпущено несколько декретов, который подписал лично председатель Совета народных комиссаров Владимир Ульянов (Ленин). И одним из этих декретов был декрет о печати, фрагменты которого мы сейчас с вами попробуем прочитать и попробуем увидеть, как большевики действовали в создавшейся ситуации.

И здесь сразу я хочу обратить ваше внимание на, может быть, главное средство, главный способ, с помощью которого они работали. Они сочетали чеканность, четкость формулировок с мутностью содержания. Они всегда оставляли место такой трактовке этих, казалось бы, очень ясных формулировок, которая бы давала очень большую власть им и в центре, в Петрограде и Москве, и в провинции. Люди, которых находились на местах, которые были ответственны за исполнение этих декретов, обладали очень большой свободой действий. Попробуем это показать на примере этого декрета.

«В тяжкий решительный час переворота и дней, непосредственно за ним следующих, Временный революционный комитет вынужден был предпринять целый ряд мер против контрреволюционной печати разных оттенков», – так начинается этот декрет, – «Немедленно со всех сторон поднялись крики о том, что новая социалистическая власть нарушила, таким образом, основной принцип своей программы, посягнув на свободу печати». Вот здесь мы как раз и видим то, о чем мы уже говорили. Сначала провозглашается полная, абсолютная свобода печати, но как только большевики приходят к власти, они сразу начинают свободу печати душить, они сразу начинают ее ограничивать. Дальше начинаются оправдания:

«Рабочее и Крестьянское правительство обращает внимание населения на то, что в нашем обществе за этой либеральной ширмой фактически скрывается свобода для имущих классов, захватив в свои руки львиную долю всей прессы, невозбранно отравлять умы и вносить смуту в сознание масс». Т.е. какой ход делается: да, мы нарушили свои обещания. Ну, собственно, впрямую-то не говорится, что «мы их нарушили». Но все видят, что да, мы закрыли газеты какие-то. Здесь большевики очень быстро закрыли те органы печати, которые восприняли октябрьский переворот не с восторгом. «Но это же потому произошло, что на самом деле мы вынуждены были так поступить! Потому что есть враги, есть буржуазия, которая захватила печать в свои руки и теперь делает все, что ей заблагорассудится».

Дальше я пропускаю довольно большой фрагмент вот этой демагогической болтовни, почему это было сделано, а перехожу сразу к конкретным пунктам, которые давали большевикам возможность действовать. Что это за пункты? Вот они:

«Общее положение о печати. 1) Закрытию подлежат лишь <т.е. не все, они подчеркивают это через это слово «лишь»> органы прессы…» Дальше идут пункты. «1) призывающие к открытому сопротивлению или неповиновению Рабочему и Крестьянскому правительству…» Ну, здесь, в общем, трудно большевиков в чем-то упрекать, потому что ну да… Ну, т.е. можно их упрекнуть в том, что они обещали полную свободу печати. Ну хорошо, здесь они действуют так же, как действовало Временное правительство. Все-таки те органы печати, которые призывали к прямому неповиновению, были закрыты. Для нас самым интересным и самым важным является пункт 2, т.е. какие органы печати подлежат закрытию.

Так вот: «2) сеющие смуту путем явно клеветнического извращения фактов». Вот как раз пункт, который оставлял очень большое пространство для всевозможных лазеек и вообще почти для любых действий по закрытию или запугиванию разнообразных органов печати. Потому что звучит все очень ясно и честно: «явно клеветнического извращения фактов». Не просто клеветнического, а уж явно клеветнического извращения фактов. Такие органы, которые вот это допускают, и будут закрыты. Но здесь встает, конечно, очень важный вопрос: а кто будет определять, что является в сложившейся ситуации клеветой, а что не является? Кто будет говорить: вот это явная клевета, это не явная клевета, а это вообще все честно и все правильно сказано? И сама формулировка, казалось бы, такая понятная и прозрачная – «сеющие смуту». Что это значит – «сеющие смуту»? Понятно, что это не «призывающие к прямому восстанию», потому что про тех, кто призывает к прямому восстанию, к прямому протесту, было в первом пункте. Что значит «сеющие смуту»?

Собственно говоря, этот пункт и был основным пунктом, по которому… Дальше там есть еще пункт «призывающие к деяниям явно преступного, т.е. уголовно наказуемого характера». Ну, это понятно, тоже хорошо. Те, кто призывали, там, грабить склады… Но таких изданий, собственно, не было. Но с теми, кто призывал такие вот действия делать, с ними тоже все понятно. Но вот этот второй пункт просто развязывал руки тем, кто желал закрывать органы печати, кто желал притеснять писателей. И, конечно, этим пунктом те, кто занимался искусством и литературой, не преминули воспользоваться.

Когда государству не до литературы

Но! Вот здесь начинается сразу «но», благотворное для истории литературы конца 10-х годов, т.е. той эпохи, когда уже свершился Октябрьский переворот. Какое «но»? В общем, если говорить о конце 10-х и самом начале 20-х годов, то писатели чувствуют себя все-таки более или менее свободно. Нельзя сказать, что совсем свободно. Уже были закрыты некоторые органы печати. Уже были высланы некоторые литераторы из Советской России. Уже некоторые противостоящие большевистскому режиму деятели культуры оказались, надолго или ненадолго, сидящими в Петропавловской крепости и в других тюрьмах.

Но есть одно очевидное обстоятельство, мы еще будем об этом довольно много говорить, когда будем читать конкретные произведения, которое мешало этот декрет применить во всей его строгости, использовать все его возможности. Какое обстоятельство? Очень простое: в стране очень быстро началась гражданская война. В стране очень быстро начался голод. В стране очень быстро во всех городах перестали ходить лифты, где они были в домах, стали замерзать трубы и т.д.

Т.е. началась эпоха, о которой выразительно пишет литератор этого времени: «В Петрограде в 1918 году вдруг из-под камней полезла трава». И это было такое всех удивившее, ужаснувшее событие, которое, конечно, легко было воспринять как начало нового апокалипсиса и исполнения пророчества первой жены Петра: «Сему граду быть пусту». Город, выстроенный Петром, город, в котором была помещена столица, столица теперь из него уехала, и вот этот город начинал зарастать травой.

В ситуации, когда город начинает зарастать травой, когда война и вообще нужно решать хозяйственные вопросы, нет электричества и т.д., государству, в общем, становится не до литературы. И писатели этим пользуются. Действительно, в течение первых пяти лет ситуация, конечно, не была ситуацией начала века – писателей все-таки уже крепко держали за руку. Это не было благополучнейшей для русской литературы ситуацией после Февральской революции 1917 г. Но все-таки многое то, что они хотели, из-под полы или прямо, писатели делали.

Положение о Главлите 6 июня 1922 года

Однако 6 июня 1922 г. на писателей свалилась новая напасть. А именно, вышло так называемое «Положение о Главлите». Что такое Главлит? Это главное управление по делам литературы и издательств при Наркомпросе, т.е. Народном комиссариате просвещения. Т.е. Главлит – это была цензура. Так и начинается, собственно говоря, это постановление: «В целях объединения всех видов цензуры печатных произведений учреждается»… Вот, учреждается это Главное управление по делам литературы и издательств при Наркомпросе. «На Главлит и его местные органы возлагается»… И дальше по пунктам идет перечисление того, что, собственно говоря, цензура должна была делать.

Вот здесь я хочу тоже сразу сказать важную вещь. Цензура была установлена в России довольно быстро после победы большевиков. Но Главлит был одним из шагов, и об этом мы будем еще говорить. Хотелось бы увидеть, как это последовательно развивалось. Укрупнение. Это то, что можно назвать словом «укрупнение». Все мелкие виды контроля в конце концов расширялись. И множество разных мелких организаций соединялись и объединялись в одну по одной простой причине: когда организация была одна, ей легче было управлять, она была более подконтрольна тем, кто стоял наверху, т.е. ЦК партии большевиков, Политбюро и лично руководителям государства. Так вот, Главлит как раз был шагом по созданию единого цензурного ведомства.

И дальше давайте посмотрим, собственно говоря, какие обязанности Главлит должен был выполнять. Итак, «на Главлит и его местные органы возлагается: а) предварительный просмотр всех предназначенных к опубликованию произведений: периодических, карт и т.д. б) составление списков произведений печати, запрещенных к обращению»… И дальше, собственно говоря, опять перечисляются те произведения, которые подлежат запрещению. Опять «а» – это похоже на то, что мы уже видели в декрете о печати: «содержащих агитацию против советской власти». Те авторы, которые впрямую агитируют против советской власти, их произведения не печатаются. Пункт «б» мы пропустим, а на пункт «в» я хочу, чтобы вы обратили особое внимание.

Итак: «в) возбуждающих общественное мнение»… Я хочу, чтобы вы сравнили эти формулировки. В «Декрете о печати» все-таки говорилось о клевете. Вот эта формулировка – «возбуждающих общественное мнение» – позволяла делать вообще все что угодно. Любое произведение… Не знаю, хоть сказка Чуковского «Крокодил», о которой мы еще будем с вами говорить. В каком-то смысле можно сказать, что она возбуждает общественное мнение, потому что там, если вы помните, звери нападают на Петроград, начинается борьба с этими зверями, а потом звери оказываются освобожденными из клеток. Если захотеть, можно сказать: «Ну как же так, не призыв ли это к восстанию? К всеобщему освобождению зверей из клеток. Давайте, мол, всех зверей освободим из клеток». Это звучит комически и анекдотически, но Чуковскому предъявляли, собственно говоря, почти такие обвинения, после того как он опубликовал свой текст.

И дальше последний пункт этого постановления, на него тоже стоит обратить внимание. «Заведующие типографиями под страхом судебной ответственности обязаны неуклонно следить за тем, чтобы печатаемые в их типографиях произведения имели разрешительную визу Главлита». Этот пункт кажется таким естественным, понятным, но он очень важен. Почему? Итак, начиная с этого постановления, ни одна книжка в Советском Союзе не могла выйти без визы Главлита. Заведующие типографиями должны были за этим следить, иначе они могли лишиться работы или еще что похуже с ними могло произойти. Т.е. любой писатель, когда он отдавал свою книгу в печать, или любой редактор, который издавал то или иное произведение, должен был заручиться визой Главлита, должен был заручиться визой цензурной, которая спускалась сверху из этой самой огромной организации.

Таким образом, возникала ситуация, когда писатель впрямую оказывался зависим от того, будет его произведение разрешено или нет. Потому что если его произведение не будет разрешено, если Главлит не захочет на это произведение поставить визу, то писатель остается без материальных средств к существованию. Профессионализация в России достигла уже того уровня, когда писатели жили за счет того, что публиковали их тексты. Или их переиздавали. Или их печатали за границей, например – до определенного года это было можно, мы сейчас как раз про это будем говорить. И к писателю приходили гонорары, он на эти деньги существовал. Практики «преподающий писатель» не было, она возникла уже многие годы спустя. Писатель жил с литературных гонораров. Таким образом, государство сделало этот шаг: если писатель хотел, чтобы его текст был напечатан, он должен был учитывать требования, которые к нему предъявлялись государством в первую очередь через вот этот самый Главлит. А требование не возбуждать общественное мнение прямо формулировалось в этом постановлении. И писатель оказывался в ситуации зависимости от государства очень и очень большой.

Кампания 1929 года

Но если говорить о 20-х годах, то до 1929 года (опять я могу назвать конкретный год, когда это кончилось) писатели находились, конечно, не в идеальной ситуации, но все-таки количество лазеек, в которые они могли ускользнуть, было довольно большим. Существовал целый ряд писательских организаций – Ленинграда, Москвы и провинциальных организаций – в которых писатели состояли, и эти организации защищали их интересы. Был, например, Союз ленинградских писателей, был Союз московских писателей, было, например, такое ультрасервильное, т.е. сверхсверхпатриотическое объединение писателей, как РАПП – Рабочая ассоциация пролетарских писателей.

Была такая организация, куда входили соратники Маяковского, и сам он тоже входил в эту организацию, как ЛЕФ – «Левый фронт искусства». И вообще еще было большое количество самых-самых разных писательских союзов. Некоторые из них были утраортодоксальны. Вот РАПП, или Пролеткульт, «Пролетарская культура», куда входили так называемые рабочие поэты – они исполняли социальный заказ, который им спускало государство. А некоторые совсем нет!

Вот ленинградский или московский союз писателей. Ленинградский союз возглавлял один из самых крупных писателей этого времени, о котором мы будем еще подробно говорить, Евгений Замятин. Московский союз возглавлял Борис Пильняк, тоже очень крупный писатель. И эти союзы боролись за права писателей. Ну, конечно, они боролись не с такой степенью свободы, как это было, предположим, до революции, потому что были уже указы, о которых мы с вами сказали. Но так или иначе эти организации отстаивали писательские интересы.

Кроме того, нужно сразу же назвать несколько важнейших журналов этого времени. Например, журнал «Новый мир», который издавал Полонский, или журнал «Красная новь», который издавал Воронский. Это были сильные фигуры на литературной карте, которые тоже бились с цензурой, пробивали в печать произведения если не крамольные, то почти крамольные. Например, Воронский, который был личным другом Ленина и другом Троцкого и сотрудничал с большевиками еще до революции, имел довольно большие возможности. Он умел обходить даже вот эти возникшие какие-то цензурные трудности.

Что произошло в 1929 году? В 1929 году была развязана кампания против Пильняка и Замятина – обратим внимание, что это как раз два председателя писательских союзов. И жертвами этой кампании стали многие лучшие писатели этого времени. И Булгаков Михаил Афанасьевич, и Платонов, и многие другие писатели подверглись критике в рамках этой кампании.

Какие писатели критиковались? Критиковались те писатели, которые осмеливались печатать свои произведения за границей. Это не были антисоветские или, скажем так, прямо антисоветские произведения. Но это были произведения, которые в силу разных причин не были напечатаны в Советской России. А некоторые печатались и в Советской России, но просто были опубликованы и на Западе тоже, переводились на английский или французский языки, или, например, печатались на русском языке эмигрантскими изданиями.

В каком смысле это важно сейчас для нас? Мы еще будем подробно рассказывать про конкретные истории. Но сейчас для нас это важно вот в каком смысле. Вот смотрите: Главлит сделал так, что писатели должны были исполнять цензурные требования, если они хотели видеть свои книги напечатанными в Советской России. Но у писателя был выход. Он мог сделать так, как, например, это делал Булгаков: многие его тексты не печатались в Советском Союзе, но были переданы за границу, были напечатаны там. И хотя, конечно, все это проходило через алчные руки советских таможенников и советских организаций, которые за это отвечали, но, вообще говоря, писатель мог существовать на эти деньги, которые он получал из-за границы, за счет тех гонораров, которые он получал из-за границы. И получалось опять неудобно для советских писательских начальников. Потому что можно было писателю запретить печататься в Советском Союзе, но не перекрыть ему кислород. Писатель мог сказать: «Ну и ладно, я буду на Западе печататься и потихонечку с этих денег тоже как-то жить».

Руками самих писателей

Так вот, в 1929 году все это было прекращено. В разных органах печати – и в только что воссозданной, снова созданной, спустя многие годы, «Литературной газете», и в «Комсомольской правде», и в «Известиях» – появились статьи, направленные против писателей, которые печатались за границей. При этом, я хочу сразу обратить на это ваше внимание, это будет важно для нашего дальнейшего разговора, опробовалась методика, когда авторами многих из этих статей были не партийные начальники, а сами писатели. Т.е. им было приказано, был спущен приказ, неофициальный, разумеется, и они выступили в роли инициаторов шельмования, клеймения Пильняка, Замятина и других писателей.

Такая парадоксальная ситуация – писатели сами просили: пожалуйста, не печатайте нас за границей! пожалуйста, не платите нам фунты, стерлинги, доллары, мы не хотим больше получать франки, пожалуйста, запретите нам это делать! Дальше мы увидим, что эта практика – руками самих писателей уничтожать писателей – будет широко распространена в Советском Союзе. И таким образом, еще один шаг в сторону усложнения жизни писателя, в сторону превращения его в такого стопроцентно советского, лояльного писателя был сделан в 1929 году.

Постановление 23 апреля 1932 года

Следующий шаг, о котором нужно сказать, приходится на 23 апреля 1932 года, когда вышло постановление Политбюро ЦК ВКПб, т.е. Всесоюзной коммунистической партии (большевиков), которое называлось «О перестройке литературно-художественных организаций». И по результатам этого постановления были распущены самые одиозные писательские организации. В частности, как раз РАПП, Российская ассоциация пролетарских писателей, был по этому постановлению распущен. И нужно сказать, что советские писатели, или, точнее, писатели, жившие в Советском Союзе в это время, восприняли это постановление с очень-очень большой радостью. РАПП и другие организации подобного типа (ВОАПП, РАМП и т.д.) настолько сильно всем надоели, так они жестко стремились через свои журналы, прежде всего через журнал «На литературном посту» влиять на писательскую жизнь…

Ну, вслушайтесь в само это название. «На посту»! Это были писатели, которые стояли на посту и не давали спокойно жить тем, кто на посту не стоял. Так вот, настолько всем эти писатели надоели, что постановление было воспринято как либеральное! Писатели ликовали, как часто это бывает с нами со всеми, собственно говоря, не понимая сути того, что с ними произошло. Потому что эти организации были ликвидированы ровно с одной целью: с целью централизации, о которой мы уже говорили. Укрупнения.

Подобно тому, как атака в 1929 году была не только атакой на писателей Замятина и Пильняка, но она была и атакой на ленинградский и московский писательские союзы, и целью ее было скомпрометировать не только этих писателей, но и сами эти союзы, шаг по роспуску РАПП и других советских одиозных организаций был, собственно говоря, в этом же направлении. Вместо РАППа потихонечку-полегонечку государство начало создавать единый Союз советских писателей.

Собственно говоря, постановление этим заканчивалось: «ЦК постановил: ликвидировать Ассоциацию пролетарских писателей и объединить всех писателей, поддерживающих платформу Советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве, в единый союз советских писателей с коммунистической фракцией в нем». Вот он, этот важнейший шаг. Он еще не был сделан, ЦК только постановил, что это должно быть сделано.

Образование Союза советских писателей в 1934 году

И 17 августа 1934 года это было сделано. Открылся I съезд советских писателей, где главным оратором и скорее не по-настоящему значимой фигурой, а скорее такой эмблемой, ширмой был не так давно возвратившийся в Советский Союз из эмиграции Максим Горький. И он же произнес термин, который на долгие годы стал страшным жупелом для очень и очень многих советских писателей. Горький провозгласил наступление эры социалистического реализма.

В заключение мы поговорим совсем чуть-чуть про этот съезд и про то, что сделало государство. Вообще говоря, мы сегодня обсуждали тему влияния государства на литературу по необходимости, в изоляции от разговора вообще о политике советского государства, которая в 20‑е и 30‑е годы разворачивалась сперва под руководством Ленина, потом под руководством Сталина. Так вот, это стремление к централизации и укрупнению вообще отличает политику советского государства. И когда позже будет объявлено, что в СССР построен социализм, точно так же все жители Советского Союза, хотят они того или не хотят, оказались жителями Советского Союза.

Социализм был построен, и никому ничего не оставалось, кроме как быть советским человеком и в этом государстве и жить. Точно так же Первый съезд советских писателей создал эту организацию – Союз советских писателей, огромную организацию с большим количеством отделений во всех городах и весях, где только вообще были какие-либо писатели.

И у писателя вообще не осталось никакого, ни малейшего выхода из этой ситуации, если он хотел печататься. Если он хотел печататься, он должен был стать советским писателем. Если он хотел стать советским писателем, он должен был выполнять те установки, которые верхушка Союза писателей, подотчетная ЦК и лично Сталину, ему вниз спускала. Если писатель не хотел быть членом Союза советских писателей, то его на литературной карте Советского Союза не существовало, его не было. Он мог сидеть дома, он мог – с известной осторожностью, потому что его могли арестовать, но все-таки мог что-то такое писать, сочинять, какие-то тексты, он мог их давать читать своим знакомым (хотя это уже было опасным), но он не мог быть напечатанным.

Он не мог получать те блага, которые советские писатели получали. Здесь об этом тоже нужно сказать, конечно – что государство, особенно уже в 30-е годы и дальше, мы еще будем об этом говорить, не только зажимало тиски, но и покупало писателей всевозможными благами. Строились дачи, выделялись машины, платились большие гонорары. Но человек, который не был членом этого союза, ни на что это рассчитывать не мог. Он вычеркивался из литературы! Либо он был советским писателем, либо он был никем в советской литературе.

Социалистический реализм

И про социалистический реализм. Здесь, в этой формуле, кажется, достиг апогея тот принцип, о котором я уже говорил в начале нашей лекции. Собственно говоря, никто не знал, что это такое – социалистический реализм. Сам термин «реализм» уже вызывает и вызывал огромное количество споров. Кого мы называем писателем-реалистом, если мы не называем им писателя-натуралиста? Который пишет, что видит. Ну, это натуралист, таких писателей так и называли. Или автор очерков физиологичных. Журналист. Что такое реализм? Не очень понятно. Вот как объединить, запихнуть в одно направление Толстого, Достоевского, Чехова, Лескова, Бунина? Не очень получается. Какой Достоевский реалист? Только если в высшем смысле, как он сам про себя говорил.

Ну ладно, еще предположим, реализм, это было хоть как-то уже устоявшееся определение. Но что такое социалистический реализм? Вот это понять вообще никто абсолютно не мог. И все формулировки, давал ли их Горький, или давал ли их Ставский – человек, который стал главой Союза писателей, или давал их Алексей Николаевич Толстой и вообще кто угодно, ничего не проясняли.

Зато было очень ясно, что не является социалистическим реализмом. Причем не на уровне даже формулировок, а на уровне чутья, на уровне просто посмотреть на текст и увидеть – нет, это не оно. Вот это не оно, вот это нам не подходит. Мы будем с вами говорить, когда дойдем до разговора о писателях юго-запада, о Юрии Олеше, мы с вами увидим, как это объявление социалистического реализма просто сломало этого писателя. Просто если и не убило его, то заставило его долгие годы молчать и не печататься.

Но чтобы не кончать разговор сегодня на этой мрачной ноте, еще раз повторю. Несмотря на все это давление, которое, как мы видим, усиливалось с каждым годом, все-таки писатели были разными. Многие писатели находили в себе силы каким-то образом с этим справляться, этому противостоять или этого не замечать. Мы увидим, какими способами это все достигалось. Но советская литература, о которой мы будем говорить в наших дальнейших лекциях, единообразной и одинаковой, слава богу, все-таки не стала.

Материалы
  • Власть и художественная интеллигенция (документы 1917-1953 гг.). М., 1999.
  • Материалы сетевого ресурса «Советская литература»: →
  • Флейшман Л.С. Пастернак в 1920-е годы. СПб., 2003.
  • Чудакова М.О. Избранные работы. Т. 1. Литература советского прошлого. М., 2001.
  • Чудакова М.О. Новые работы. 2003—2006. М., 2007.
Галерея (58)
Читать следующую
2. Михаил Зощенко. «Аристократка»
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше