18
/19
ОБЭРИУ. Часть II
Ранняя поэзия Николая Заболоцкого и особый творческий путь Николая Олейникова.

Остранение

Мы с вами продолжаем разговор об обэриутах и об ОБЭРИУ (напоминаю, это расшифровывается как «Общество реального искусства» с «э» вместо «е»). И сегодня мы с вами поговорим о двух поэтах, в чем-то похожих, даже имена у них похожи, но, по большому счету, ставивших себе совершенно разные задачи. Хотя влияние одного поэта на другого отмечалось. Мы с вами в прошлый раз говорили о самых радикальных обэриутах, об обэриутах-экспериментаторах, т.е. о Введенском и Хармсе, а сегодня мы поговорим о раннем Николае Заболоцком и о Николае Олейникове.

Сам Заболоцкий называл себя «крайне правый обэриутского объединения» в декларации ОБЭРИУ, а именно он ее писал, и в этом, пожалуй, есть резон. Если говорить о Заболоцком и традиционных поэтах, даже футуристах, даже Хлебникове, то он был поэтом радикальным, он был поэтом-экспериментатором. Если же ставить его в ряд поэтов-обэриутов – Хармс, Введенский и, как я сегодня попробую показать, Олейников – то он был поэтом ну не то что наиболее традиционным, но все-таки в наибольшей степени соотносимым с тем искусством, от которого обэриуты отталкивались.

Основным приемом Николая Заболоцкого было остранение. Или, может быть, есть смысл говорить остра́нение. Так иногда произносят, чтобы подчеркнуть, что перед нами термин. Это прием, который ввел Виктор Борисович Шкловский, представитель школы – их иногда называют формалистами, а сами себя они называют «специфистами», т.е. той школы, которая сотрудничала с обэриутами. Правда, это были больше молодые формалисты – Лидия Яковлевна Гинзбург, Борис Бухштаб… Они даже собирались выпускать общий сборник «Ванна Архимеда». Шкловский в этом не участвовал. Но Шкловский ввел тот термин – остра́нение – который во многом, как кажется, Заболоцкого объясняет.

Для тех, кто знает, я повторю, для тех, кто не знает, попробую объяснить. Шкловский приводил разные примеры остранения в искусстве и литературе. Пожалуй, мы для удобства воспользуемся его примером. Он говорил о знаменитой сцене романа «Война и мир», когда Наташа Ростова, влюбленная в князя Андрея, приходит в театр на оперу, и вдруг то, что происходит на сцене, многократно ею виденное, тысячу раз ею виденное – разыгрывается опера очередная какая-то – вдруг начинает ее страшно удивлять. Она видит женщину, которая раскрывает рот, она видит доски сцены, которые должны изображать жизнь, она видит что-то совершенно неестественное.

И Толстой так это описывает, что читатель тоже должен вдруг в этом привычном увидеть необычное, увидеть неожиданное. Собственно говоря, в этом и заключается прием остранения, когда мы на привычное, на то, что мы много раз уже видели, вдруг, с помощью неожиданного взгляда художника, глядим как на нечто совершенно новое, как на нечто, чего мы никогда до сих пор не видели.

«Столбцы» Н. Заболоцкого

И вот когда мы с вами в прошлой лекции говорили о том, что обэриуты  провозгласили конец прежнего искусства и конец прежних связей между явлениями и предметами, то с помощью остранения как раз это очень здорово можно показать. Что и делает Заболоцкий. Я думаю, что ключом к его ранней поэзии может послужить название его первой книги стихов, которая вышла в 1929 году и которая называлась «Столбцы». Во-первых, обратим внимание на то, что единственный среди обэриутов Заболоцкий все же смог выпустить книгу стихов. Ни Олейников, ни Хармс, ни Введенский своих взрослых стихов отдельными книгами не выпустили. Они были как бы уж совсем за пределами официального искусства.

Заболоцкий все-таки на каком-то краешке стоял, как-то он с тем, что творилось в советской поэзии этого времени, все-таки был связан. Хотя он, конечно, был, это понятно, очень грубо обруган в советской прессе, когда эта книжка вышла, и самолюбивый Заболоцкий очень переживал из-за этого.

Но мы сейчас говорим не об этом. Мы сейчас говорим, собственно говоря, о заглавии «Столбцы». Что такое «Столбцы»? Почему эта книга называется «Столбцы»? А она называется так потому, что Заболоцкий здесь остраняет наш привычный взгляд. Мы глядим на книжную страницу, мы видим текст, разбитый на строчки, текст, записанный в столбики, но мы настолько к этому привыкли, мы так привычно на эту страницу смотрим, открывая стихи, что нас это не удивляет. Ну да, ну вот такой способ записи строк. Когда Заболоцкий называет свою книгу «Столбцы», он как бы заново заставляет нас посмотреть на эти самые строчки, записанные в столбик.

Конечно, отчасти здесь есть отсылка к традициям XVIII в. в русской поэзии, тогда тоже называли столбцами вот эти поэтические строчки, расположенные вот так вертикально, но главное все-таки вот это. Главное – непривычный взгляд на привычное. И, собственно говоря, многие стихотворения из книги «Столбцы» представляют собой удачную попытку непривычного, неожиданного взгляда на всем привычное, на всем давно или недавно известное, на то, что вошло в советскую жизнь, в советский быт. Одно из стихотворений так и называется «Новый быт». Другое стихотворение написано о рынке. Уж, казалось бы, более бытового, более обыкновенного места найти невозможно. Третье написано о цирке, четвертое о рыбной лавке, пятое – о пивной… Т.е. Заболоцкий описывает тот мир, который окружает всех нас, который окружает читателя. И он глядит на этот мир неожиданным взглядом, взглядом, который переворачивает, изменяет наше представление об этом привычном мире.

И это, как кажется, связано не только с его взглядом на мир, но и с его взглядом на искусство. Он часто использует, в общем, те приемы, которые до него романтиками, а после ранними символистами, а после Хлебниковым уже брались на вооружение. Но он доводит их почти до некоторого такого предела. И он заставляет нас и на искусство, и на жизнь взглянуть остра́ненно, взглянуть с необычной точки зрения.

Здесь, мне кажется, видно, насколько Заболоцкий в этом смысле менее радикален, чем Хармс. Если Хармс и Введенский чрезвычайно радикальны, если они разрушают привычные связи и потом уже на обломках этого разрушенного мира реального и мира искусства строят свой мир, руководствуясь иррациональными ассоциациями, которые им самим иногда бывают непонятны, руководствуясь, если хотите, логикой сна, то Заболоцкий поступает по-другому. Он берет окружающий мир, он смотрит на окружающий мир и пытается показать его с неожиданной стороны.

Стихотворение «Футбол»

Давайте попробуем с вами теперь чуть внимательнее присмотреться к стихотворению Заболоцкого, которое вошло в «Столбцы». Датируется оно августом 1926 года. Стихотворение «Футбол». Правда, это не очень давно к тому времени появившееся занятие, оно в России где-то с 1910-х годов начинает описываться поэзией, во всяком случае. Но это такое привычное советское времяпрепровождение. Люди после работы или в выходной идут на стадион и смотрят футбол. Довольно много в прозе, современной Заболоцкому, и в стихах тоже, возникает этот мотив. Мы с вами читали Юрия Олешу, мы цитировали строки о футболе из повести Олеши «Зависть». Вот как это делает Заболоцкий, давайте посмотрим.

Ликует форвард на бегу.
Теперь ему какое дело!
Как будто кости берегут
Его распахнутое тело.
Как плащ, летит его душа,
Ключица стукается звонко
О перехват его плаща.
Танцует в ухе перепонка,
Танцует в горле виноград,
И шар перелетает ряд.

Что делает Заболоцкий? Он начинает с вполне традиционной строчки, потому что ведь неожиданность возникает на фоне ожидаемого, на фоне привычного. «Ликует форвард на бегу». Все эти три слова в футбольном стихотворении, в футбольной прозе или даже в репортаже футбольном того времени или современном вполне себе мы можем найти. И «ликует», и «форвард», и форвард, ликующий на бегу, – вполне все традиционно.

Дальше вдруг возникает странный образ – образ плаща, который вводится в стихотворение через сравнение. «Как плащ, летит его душа». И через эту тему плаща пока еще не очень отчетливо возникает тема рыцарства, возникает тема бойца. Форвард – это не просто футболист, это рыцарь в плаще! Пока эта тема возникает только через прямое сравнение: «как плащ, летит его душа».

А дальше возникает слово, чуть-чуть совсем сдвинутое по смыслу. Заболоцкий вполне мог сказать «и мяч перелетает ряд». Вместо этого он говорит «и шар перелетает ряд». Так уже никогда не говорят в футбольном репортаже. Мы не можем представить себе спортивного комментатора, который скажет: «Шар вынимают из сетки ворот». Он, конечно, скажет «мяч вынимают из сетки ворот». Заболоцкий описывает то же самое явление, тот же самый предмет, и правильно описывает, точно его описывает – действительно, мяч есть шар. Но через этот такой чуть-чуть сдвинутый привычный взгляд он нам дает взглянуть на этот предмет, на этот футбольный мяч, с неожиданной точки зрения. И, конечно, здесь уже возникает, пока еще только опять же потенциально спрятанное в этом образе сравнение с земным шаром. Вот земной шар – это привычное для нас словосочетание. Мы увидим, что дальше это будет тоже обыграно.

А кроме того, обратите, пожалуйста, внимание на то, что еще один шар, еще один маленький шарик – этот образ возникает в предыдущей по сравнению с этой строкой строке. Вот строка «шар перелетает ряд», а перед ней строка «танцует в горле виноград». Виноградинка – вот этот шар, который танцует в горле. Что здесь имеется в виду? Скорее всего, имеется в виду вполне обычное для того времени, сейчас, в эру нашего такого совсем атлетического спорта редко встречающееся, а тогда вполне обыкновенное: форвард взбодрил себя, что называется, перед игрой и выпил вина. «Танцует в горле виноград». Однако этот виноград, это вино, которое еще не пролилось в желудок форварда, немедленно превращается в маленький шар, в маленький виноград, соединяется с образом шара-мяча, который перелетает ряд. И эта тема шара – центральная для стихотворения, как мы сейчас увидим – возникает уже в первой строфе.

Что дальше? Давайте посмотрим на вторую строфу.

Его хватают наугад (форварда – О.Л.),
Его отравою поят,
Но каблуков железный яд
Ему страшнее во сто крат.
Назад!

Свалились в кучу беки,
Опухшие от сквозняка,
И вот через моря и реки,
Просторы, площади, снега,
Расправив пышные доспехи
И накренясь в меридиан,
Слетает шар.

Мы видим, как те темы, которые мы обозначили в первое строфе, развиваются во второй. Как эта необычность обычной футбольной картинки – бегущий футболист, бегущий нападающий с мячом – как она начинает усложняться. Вот та тема рыцарства, на которую я хотел, чтобы мы с вами обратили внимание, которая впервые в стихотворении возникла через образ метафорического плаща, здесь усиливается. Появляется «каблуков железный ряд». Каблуки рыцарские такие, железные. А дальше появляется… Если каблуки еще, может быть, метафорические, появляется образ, впрямую связанный с рыцарскими мотивами: «расправив пышные доспехи». Вот началось с плаща, а теперь метафорически возникший плащ немедленно оплотневает.

Это такой частый у Заболоцкого прием, когда метафора становится зримой, становится ощутимой и превращается в рыцарские доспехи. А тот мяч, который перелетел через ряд, тот шар, который перелетел через ряд, здесь уже отчетливо соотносится с земным шаром, который, «расправив пышные доспехи и наклонясь в меридиан»… Вот это слово, меридиан наклоненного шара, глобуса или земного шара, мы так до конца этого и не понимаем, оно уже дает тему земного шара. И этот футболист превращается в рыцаря, который играет уже не мячом, а играет целым большим земным шаром.

Дальше:

Ликует форвард на пожар,
Свинтив железные колена,
Но уж из горла бьёт фонтан,
Он падает, кричит: «Измена!»
А шар вертится между стен,
Дымится, пучится, хохочет,
Глазок сожмёт: «Спокойной ночи!»
Глазок откроет: «Добрый день!»
И форварда замучить хочет.

Мы видим, что эта тема все страньше и страньше, как в «Алисе в Стране Чудес» сказано. Развивается эта тема противостояния земного шара и форварда. Форвард все больше и больше становится похож на рыцаря. Возникает тема битвы, уже совсем прямо, и кто-то форварда предает. Эти футболисты, которые друг к другу бегут, совсем уже уподобляются каким-то воинам. И битва, в которой возникает предательство. «Он падает, кричит: «Измена!» И шар-мяч становится ну почти убийцей этого самого форварда: «И форварда замучить хочет».

Четыре гола пали в ряд,
Над ними трубы не гремят,
Их сосчитал и тряпкой вытер
Меланхолический голкипер
И крикнул ночь. Приходит ночь.
Бренча алмазною заслонкой,
Она вставляет чёрный ключ
В атмосферическую лунку.
Открылся госпиталь. Увы,
Здесь форвард спит без головы.

В этой строфе мне кажутся наиболее интересными строчки про ночь, которая приходит. Вдруг этот футбольный матч, а он тогда, как и сейчас, длился всего лишь полтора часа, расширяется до пространства дня и ночи. Подобно тому, как мяч превращается в земной шар, увеличивается пространство, по закону хронотопа, когда пространство перетекает во время, и время футбольного матча растекается, превращается во время целой ночи. При этом Заболоцкий использует вполне романтический образ, традиционный образ. Мы говорим с вами, что он не отменяет прошедшее искусство, в отличие от Хармса и Введенского, а он как бы его видоизменяет. Что это за традиционные образы? Мы часто сравниваем звезды с алмазами. Вот это и возникает. «Приходит ночь, бренча азмазною заслонкой. Она вставляет черный ключ»… Черная ночь, и на фоне ее сверкающие алмазные звезды.

И дальше эта самая битва кончается трагически для форварда: его уносят с поля, он оказывается лежащим в госпитале… Заметим, что не в больнице, а в госпитале, т.е. в военной больнице. Он, пострадавший на поле боя, уносится с поля. И дальше снова подхватывается тема шара: вот был виноград, вот был шар-мяч, потом земной шар, и вот шар головы, которой у форварда больше нет: «Здесь форвард спит без головы».

И здесь мы можем только предположить, собственно говоря, о чем идет речь. То ли здесь подразумевается идиома «безголовый» – играл так самоотверженно, себя совершенно не щадил. И вот этот безголовый человек унесен с поля, и через образ шара актуализуется тема этой самой круглой головы, и вот этот безголовый лежит и спит в госпитале.

Может быть, здесь Заболоцкий вспоминает о знаменитом романе Майн-Рида «Всадник без головы» – боец без головы, в роли которого выступил здесь этот самый форвард. Мы только можем предположить. Но эта тема, которую он начал в начале стихотворения – земной шар, битва, подсвеченная теперь светом алмазных звезд – она в этой строфе тоже продолжится.

Наконец, последняя строфа:

Над ним два медные копья (здесь тема битвы продолжается – О.Л.)
Упрямый шар верёвкой вяжут…

Этот образ, тоже очень интересный, по-моему, обыгрывает какую тему: мяч – шар – земной шар – голова, а вот теперь клубок. Тот клубок, в который скатана шерсть. И эти два копья, которыми только что, кажется, сражались, превращаются в медные спицы. И возникает тема какая – тема парок, тема прядения пряжи. Судьба футболиста, судьба форварда, лежащего в больнице, теперь решается прядением вот этих спиц, которые вяжут, прядут его судьбу. Все эти образы связаны с теми футбольными образами, которые в начале возникали: плащ, рыцарь, копье, спица. Шар – мяч – земной шар – клубок. И через эти образы Заболоцкий теперь говорит о судьбе футболиста.

С плиты загробная вода
Стекает в ямки вырезные,
И сохнет в горле виноград.
Спи, форвард, задом наперёд!
Спи, бедный форвард!

Все кончается гибелью, все кончается смертью этого футболиста несчастного. Заболоцкий обыкновенную футбольную игру, обыкновенный футбольный матч превращает в бой. Впрочем, это метафора довольно распространенная в поэзии и прозе того времени. А дальше превращает его в бой, кончающийся летальным исходом. Форвард умер.

Спи, бедный форвард!
Над землёю
Заря упала, глубока,
Танцуют девочки с зарёю
У голубого ручейка.
Всё так же вянут на покое
В лиловом домике обои,
Стареет мама с каждым днём…
Спи, бедный форвард!
Мы живём.

И в конце стихотворения Заболоцкий дает нам такую привычную, бытовую почти, идиллическую картинку, знакомую нам по традиционной литературе: герой мертвый, над ним продолжается жизнь, девочки, традиционный образ мамы форварда. И дальше все кончается, закругляется это стихотворение о шаре образом продолжающейся жизни. Вот такой типичный ранний Заболоцкий с его остранением, остра́нением окружающего мира, с его остра́нением традиционных тем.

Надо сказать, что за публикацию этой книги Заболоцкий, как я уже говорил, очень жестко расплатился. А дальше, мы с вами тоже об этом говорили, как и все обэриуты, он подвергся гонениям, оказался в лагере, и с ним произошла такая вещь, которая на самом деле почти никогда с большими поэтами не происходит. Он, сломанный эпохой, подчинившийся во многом приказам эпохи, изменивший поэтику, сумел остаться очень большим поэтом.

Он стал писать совершенно другие стихи, наоборот, подчеркнуто такие традиционалистские. В которых, если внимательно вчитаться, тоже живет дух эксперимента. Он продолжил дело Тютчева и сумел здесь и в этом направлении сделать очень важные шаги, сумел написать множество замечательных стихотворений. Т.е. несмотря ни на что, остался очень большим поэтом. Может быть, именно потому, что традиционалистское начало все-таки жило в его ранних стихах тоже. При этом, когда он составлял итоговую свою книгу, в уме составлял, собирался составить свою итоговую книгу, то первый период, ранний свой период, т.е. тот, который представлен книгой «Столбцы», он сохранил, не отказался от этих стихов, до конца жизни он считал их важными.

Николай Олейников – насмешник и литературный деятель

Теперь поговорим про Николая Олейникова, который находился на другом, конечно, полюсе, чем Заболоцкий, который к Заболоцкому относился довольно насмешливо и вообще был чрезвычайно насмешливым человеком. Знаменитая эпиграмма Самуила Маршака про Олейникова:

Берегись Николая Олейникова,
Чей девиз – «Никогда не жалей ни кого».

И действительно, Олейников был одним из самых насмешливых людей своей эпохи, хотя люди вокруг него – и Хармс, и Введенский, да и тот же Заболоцкий, например – тоже кротким характером не отличались. Каков был путь Олейникова? Олейников шел двумя путями. Он единственный среди всех обэриутов был членом коммунистической партии. Он единственный среди всех обэриутов был активным деятелем литературы. Но не взрослой литературы, а литературы детской.

Вместе с Самуилом Маршаком – в первую очередь это имя надо назвать, – Борисом Житковым и некоторыми другими своими соратниками он строил новую детскую литературу и писал прозу, довольно интересную, но, пожалуй, все-таки не выдающуюся. Такую публицистическую прозу, прозу-документ.

А кроме того, он был замечательным строителем детской литературы, еще раз повторюсь. Журналы, которые он курировал, прекрасные детские журналы «Чиж», «Ёж» и некоторые другие его проекты, как сейчас бы сказали, действительно собрали самых-самых лучших и художников, и поэтов, и прозаиков. И, между прочим, и Хармса, и Введенского в детскую литературу позвал именно Олейников, и Заболоцкого привлек к детской литературе тоже Олейников, короче говоря, в этой области его заслуги очень и очень велики.

Вместе с тем Олейников, начиная с 1926 года, писал стихи. Но что это были за стихи? Это были стихи, которые маскировались под стихи альбомные. Это были стихи, которые маскировались под стихи шуточные. Олейников откликался на какие-то пустяшные темы. Встретив даму – а он был большим любителем дам – он очень часто обращал к ней какое-нибудь шуточное стихотворение, четверостишие или восемь строк. И те стихотворения его, которые сохранились, а сохранились они, по-видимому, не все, на первый взгляд производят впечатление альбомной, шуточной, несерьезной, пустяковой поэзии. Прекрасной, остроумной, но не более того. Поэзии в духе Козьмы Пруткова или Саши Черного.

Однако если мы дадим себе труд и приглядимся к этим стихотворениям повнимательнее, то мы увидим, что Олейников был глобальным разрушителем традиционного искусства. Что в этом смысле он был не менее, а может быть, и более смел, чем Хармс и Введенский. В тех самых «Разговорах» Липавского, о которых мы говорили с вами в прошлой лекции, почти все обэриуты, а Олейников формально не был обэриутом, говорили о том, что именно он является самой влиятельной фигурой, что именно его взгляд на мир является самым заразительным, что именно он мог бы стать объединителем всех этих поэтов, но по разным причинам им не стал.

Стихотворение Н. Олейникова «Карась»

Давайте мы с вами прочитаем одно из самых знаменитых стихотворений Олейникова – стихотворение «Карась» 1927 года.

Жареная рыбка,
Дорогой карась,
Где ж ваша улыбка,
Что была вчерась?

Жареная рыба,
Бедный мой карась,
Вы ведь жить могли бы,
Если бы не страсть.

Что же вас сгубило,
Бросило сюда,
Где не так уж мило,
Где – сковорода?

Помню вас ребенком:
Хохотали вы,
Хохотали звонко
Под волной Невы.

Карасихи-дамочки
Обожали вас –
Чешую, да ямочки,
Да ваш рыбий глаз.

Бюстики у рыбок –
Просто красота!
Трудно без улыбок
В те смотреть места.

Но однажды утром
Встретилася вам
В блеске перламутра
Дивная мадам.

Дама та сманила
Вас к себе в домок,
Но у той у дамы
Слабый был умок.

С кем имеет дело,
Ах, не поняла, –
Соблазнивши, смело
С дому прогнала.

И решил несчастный
Тотчас умереть.
Ринулся он, страстный.
Ринулся он в сеть.

Злые люди взяли
Рыбку из сетей,
На плиту послали
Просто, без затей.

Ножиком вспороли,
Вырвали кишки,
Посолили солью,
Всыпали муки…

А ведь жизнь прекрасною
Рисовалась вам.
Вы считались страстными
Попромежду дам…

Белая смородина,
Черная беда!
Не гулять карасику
С милой никогда.

Не ходить карасику
Теплою водой,
Не смотреть на часики,
Торопясь к другой.

Плавниками-перышками
Он не шевельнет.
Свою любу «корюшкою»
Он не назовет.

Так шуми же, мутная
Невская вода.
Не поплыть карасику
Больше никуда.

Что это за стихотворение? Очевиден его шуточный характер. Очевидна также жанровая прикрепленность этого стихотворения: это такой народный городской романс. Можно найти довольно много таких романсов, сходных отчасти с этим текстом, где идет речь о несчастной влюбленности кавалера в даму, с неожиданными фольклорными образами, возникающими в этом стихотворении: «Белая смородина, / черная беда! / Не гулять карасику / с милой никогда». Т.е. мы склонны воспринимать это стихотворение, как и многие другие стихотворения Олейникова, как такую шутку.

Однако если мы приглядимся к нему внимательнее, то увидим, что, вообще говоря, можно на это стихотворение взглянуть и с другой точки зрения. Как, например, это сделала прекрасный филолог, чье имя мы уже упоминали здесь – Лидия Яковлевна Гинзбург, которая написала о том, что сквозь это шутовство, сквозь всю эту фанаберию, или, точнее, рядом, скажем так, с этими шутовскими строчками вдруг возникают действительно трогательные строки. Те же самые строчки «Белая смородина, / черная беда! / Не гулять карасику / с милой никогда» и некоторые другие вдруг начинают нас трогать подлинно. Вдруг заставляют нас если не плакать, то опечалиться.

И как будто на это стихотворение можно взглянуть не только как на стихотворение о таком смешном, нелепом карасе, который зачем-то ухаживает за дамами, но и как на стихотворение о маленьком человеке, городом убиваемом, городом уничтожаемом. Заметим, может быть, именно поэтому здесь возникают образы характерно петербургские: корюшка – это, собственно, петербургская рыбка, она у Олейникова недаром даже в кавычки поставлена. Т.е., конечно, эта рыба добывается не только в Петербурге, но именно Петербург известен приготовлением этой самой корюшки. А в финале возникает типичный для петербургского текста мотив Невы: «Так шуми же, мутная невская вода». И вот мы готовы этого самого карася записать уже в ряд – маленький человек, Акакий Акакиевич или, скажем, Макар Девушкин и вот наш карась.

Однако, как мне кажется, можно сделать и следующий шаг в сравнении с тем, который делает Лидия Яковлевна Гинзбург и сказать, что для того, чтобы быть стихотворением трогательным, все-таки в нем слишком много иронии. Все-таки в нем даже в тех строчках, которые нам кажутся говорящими о маленьком человеке, или по соседству с этими строчками, слишком много едкости. Слишком много откровенного ёрничества. Вот, например, эти строчки: «Белая смородина, / черная беда! / Не гулять карасику / с милой никогда» – действительно очень трогательные. А дальше что? «Не ходить карасику / теплою водой» – ну хорошо. А дальше? «Не смотреть на часики, / торопясь к другой». Если мы представим себе визуально просто эту картинку – карасик, который смотрит на часы и торопится к другой, не к своей возлюбленной – это вызывает комический эффект. И та трогательность, то трогательное ощущение, то трогательное чувство, которое у нас вроде бы уже появилось, аннигилируется, уничтожается этой иронической, ёрнической интонацией, которая возникает в следующих уже строчках.

И мне кажется, что творчество Олейникова гораздо более жесткое и смелое в сравнении с той концепцией его, которую выстраивает Лидия Яковлевна Гинзбург. Потому что у нее получается, в общем, довольно привычное: вот пишутся ернические шутливые стихи, а посмотрите, на самом деле, как автор со слезой глядит на того же персонажа, над которым он только что смеялся. Получается такой Гоголь, почти Гоголь, смеющийся над Акакием Акакиевичем, а в следующий момент плачущий над ним.

Как кажется, здесь другое: он смеется и над Акакием Акакиевичем, и над карасиком. Потом он вызывает в нас сентиментальную реакцию, а потом, в следующих строчках, он смеется уже и над нами. Собственно говоря, вот это и есть тот радикальный прием, тот радикальный ход, как мне кажется, который Олейников постоянно делает в своей поэзии. Он смеется над всем. Все разъедается его цинизмом, шутками – и жизнь маленького человека, и наша реакция, наша жалость к этому маленькому человеку.

И очень большое количество стихотворений Олейникова, которые представляют собой как будто бы такие шуточные, почти водевильные или альбомные стишки, на самом деле содержат очень большое количество вот этой соляной кислоты, которая разъедает все вокруг себя, которая уничтожает все вокруг себя и превращает искусство привычное, многовековое, так любимое нами, в ничто.

«Графин с ледяною водою…»

Вопрос, который хочется задать в финале: на месте этой пустоты Олейников пытался что-нибудь поставить? Вместо этого осмеиваемого искусства он пытался что-то утвердить? Как кажется, в ранние годы нет, а в поздние годы – да. В поздние годы он попытался. Он написал несколько стихотворений, несколько текстов, в которых он попытался описать предмет так, как будто он видит его впервые, как будто не было никакого искусства. Это такая поэзия примитива, поэзия простых слов.

Я не буду анализировать олейниковское стихотворение 1937 года, того года, когда Олейников был убит, а просто прочту его. Мне кажется, и так очень понятно, как Олейников попытался взглянуть на мир в поздние годы.

Графин с ледяною водою,
Стакан из литого стекла.
Покрыт пузырьками пузырь с головою,
И вьюга меня замела.

Но капля за каплею льется —
Окно отсырело давно.
Водою пустого колодца
Тебя напоить не дано.

Подставь свои губы под воду —
Напейся воды из ведра.
Садися в телегу, в подводу —
Кати по полям до утра.

Душой беспредельно пустою
Посметь ли туман отвратить
И мерной водой ключевою
Холодные камни пробить?

Мы видим, что в этом стихотворении нет ни иронии, ни насмешки, а есть только попытка честного, прямого высказывания.

Материалы
  • Заболоцкий Н. Жизнь Н. А. Заболоцкого. М., 1998.
  • Олейников Н. М. Число неизреченного / Сост., вступительный очерк, подготовка текста и примечания О. Лекманова и М. Свердлова/ Издание второе, исправленное и дополненное. М., 2016.
Галерея (48)
Читать следующую
19. В. Набоков. «Весна в Фиальте»
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше