17
/19
ОБЭРИУ. Часть I
История Объединения реального искусства (ОБЭРИУ), его авторы, творческая программа и наиболее выразительные тексты.

«Чтобы было интереснее»

Мы с вами потихонечку начинаем подводить итоги нашего курса. Первая из двух лекций, которая будет посвящена ОБЭРИУ (Объединению реального искусства), для этого очень хорошо подходит. Более того, в каком-то смысле две эти лекции будут подводить итоги и нашему предыдущему курсу «Серебряный век», потому что именно ОБЭРИУ, именно поэты этой группы ощущали себя завершителями огромного периода, который начался в конце 1880-х годов в европейской и русской культуре, и закончился как раз творчеством этих авторов.

Но давайте начнем не с таких торжественных слов, а с сугубой конкретики. Само слово «ОБЭРИУ» возникло осенью 1927 г., когда группа молодых поэтов, воспользовавшись предложением директора Ленинградского Центрального дома печати Баскакова, образовала секцию при этом доме печати.

И нужно было придумать название для этой группы. Точно неизвестно, кто предложил это название – «ОБЭРИУ» (поэт Игорь Бахтерев приписывает себе в мемуарах эту заслугу), но известно точно, кто исказил это заглавие. Все это должно было называться «ОБЕРИУ», то есть ОБъединение РЕального ИскУсства. И вот, может быть самый главный член этого объединения, Даниил Хармс, взял и предложил: «А давайте это будет называться ОБЭРИУ», то есть не через «е», а через «э». А когда его спросили, почему это должно быть так, он ответил: «Чтобы было интереснее».

Действительно, в этом крохотном, но в таком существенном изменении отразилось много для ОБЭРИУ важного – отсутствие логики, алогичность; остроумие, которое являлось очень важной чертой текстов ОБЭРИУтов. В искаженном названии «ОБЭРИУ» оно как раз отразилось, проявилось. После того, как этим поэтам дали выступать при Центральном доме печати, и когда они назвали себя ОБЭРИУтами, а общество свое назвали ОБЭРИУ, они провели серию выступлений, самое известное из которых состоялось 24 января 1928 года. Назвалось это – «Три левых часа».

На самом деле, это представление длилось намного дольше. Выступление состояло из нескольких частей. Они показывали документальный фильм, ОБЭРИУтский, экспериментальный. Они читали стихи. И самое главное – была показана пьеса Даниила Хармса «Елизавета Бам». Спустя некоторое время об этом вечере была напечатана очень резкая статья в советской печати. В декабре 1931 года несколько участников этого объединения, в частности Даниил Хармс и Александр Введенский, были арестованы.

Кто входил в ОБЭРИУ? Два имени я уже назвал: Даниил Хармс и Александр Введенский. Имя Игоря Бахтерева тоже прозвучало. Также нужно еще назвать имя Николая Заболоцкого, Константина Вагинова (замечательный поэт-прозаик, который примыкал к самым разным сообществам, входил в самые разные группы), Добер Левин (один из участников этого объединении).

И нужно назвать имя еще одного человека, который формально в это объединение не входил. Это – Николай Макарович Олейников, о котором у нас речь еще впереди. Он тоже собирался подняться на сцену, когда ОБЭРИУты читали свою Декларацию, но этого не сделал, объяснив присутствующим друзьям, что здесь он был единственным коммунистом среди всех поэтов; что «здесь сидят мои друзья из райкома, они неправильно меня поймут», и остался в зале. «Мысленно с вами», – сказал он. Они были обижены на Олейникова за это ренегатство, но, тем не менее, что им было делать.

История группы ОБЭРИУ

Однако, еще до того, как эти поэты назвали себя ОБЭРИУ, они поменяли несколько названий. Например, в 1926 году некоторые участники ОБЭРИУ, в первую очередь Хармс и Введенский, именовали себя театром «Радикс», и под эгидой великого художника-авангардиста Казимира Малевича они ставили пьесу, текст которой не сохранился – «Моя мама вся в часах» по произведению Хармса и Введенского.

Однако можно еще дальше углубиться в историю этой группы, этих поэтов, потому что некоторые из них и некоторые примыкавшие к этой группе люди учились в одной и той же школе – 10-я трудовая школа им. Лентовской. В самом начале 1920-х годов Александр Введенский, а также несколько его друзей, которые ОБЭРИУтами не были, и вообще поэтами не были (они были философами – Яков Брускин, Леонид Липавский) вместе учились в этой школе. В 1925 году с ними познакомился Хармс, который сразу почувствовал некую общность с ними, особенно мировоззренческую к Введенскому. Но и после того, как ОБЭРИУты распались, после формального конца группы в 1931 году, его участники (Введенский, Заболоцкий, Хармс, Липавский, Друскин, Олейников) собирались и вели разговоры.

Собирались в квартире у Липавского, который оставил замечательный документ. Он записывал эти разговоры. Беседы велись на самые разные темы – и о философских, и о высокобытовых: кто сколько может выпить водки; кто и что думает о философии Канта. А Липавский все это записывал. Вел конспект – может быть, не очень точный, не каждое слово, но суть каждой реплики он записывал. И это как раз отдельное произведение, которое говорит об ОБЭРИУтах очень многое. Мы будем еще цитировать эти разговоры.

Если говорить об ОБЭРИУтах как о группе, то возникает некоторая путаница. ОБЭРИУ – что это было? Вслед за Хармсом можно это спросить. Что это такое было? Достаточно пестрый список участников. Одни из них оставили след в литературе, другие – не оставили. Третьи, как Вагинов, оставили этот след, но были ли они подлинными ОБЭРИУтами, не очень понятно. Получается достаточно аморфная группа с не очень определенной, запутанной историей.

То они участники группы «Радикс», то они ОБЭРИУты. Еще одно название, которое они некоторое время использовали, самоназвание, говоря о себе – они называли себя «авторитетами бессмыслицы», «чинарями» – от слова «чин». Таких названий и самоназваний очень много.

Сказать об ОБЭРИУ как об объединении – важно. Но еще более важно поставить историю этого объединения в более широкий контекст – вот тот, который я описал в самом начале лекции. Поговорить не только о тех вехах, которые объединяли этих людей, не только об их вечерах, но и о том, как то, что они делали и исповедовали, соотносится с большой историей русской литературы.

Смерть искусства

И для того, чтобы об этом поговорить, нам придется очень коротко повторить то, что мы уже говорили, особенно в рамках прошлого курса – курса о русском модернизме, о «Серебряном веке». Я напомню, что русский модернизм возник во многом в отталкивании от позитивизма XIX столетия. Модернизм ставил на душу, на иррациональное вместо ставки на разум и на социальное преобразование мира, которое было главным для позитивистов. И, соответственно, очень важным пунктом программы модернистов была выработка соответствующего языка. Изменилось мировоззрение, с установкой не на разум, а на иррациональное. Изменилось ощущение мира. Теперь необходимо выработать тот язык, который бы отражал это изменившееся мировоззрение.

И вот, поколение за поколением, модернисты начинают этот язык вырабатывать. Сначала символисты делают ставку на символ, потом акмеисты – на равновесие между земным и мистическим, о чем мы довольно подробно говорили; футуристы, которые делают ставку на слово как таковое. И вот приходит новое поколение поэтов и прозаиков, которое сначала восприняли как продолжателей прежде всего футуристической линии, потому что они тоже во многом делали ставку на слово.

Но мне кажется, что главное, что в ОБЭРИУтах было: они ощущали, что и этот язык тоже больше не работает, больше не передает сути происходящего, больше не отражает сути связей между различными явлениями мира. В каком-то смысле они отрицали акмеизм, символизм и футуризм больше, чем отрицали современные модернизму реалистические группировки, потому что модернисты сами находились в сходном положении всегда в сравнении с ОБЭРИУтами – они привыкли к такому положению.

«Вот, до нас неправильно говорили о мире. А теперь мы найдем язык, мы найдем слово, которое скажет об этом мире правильно». Так вот, ОБЭРИУты ощущали, что и этот язык тоже неадекватен. Можно даже было бы еще расширить перспективу – мне кажется, что это тоже было бы правильно. ОБЭРИУты ощущали (сейчас я говорю прежде всего о Хармсе, о Введенском, об Олейникове и Заболоцком, потому что именно о них мы будем в первую очередь говорить), что вообще связи, которые в окружающем мире установлены, неправильные. Что язык, который искусство в течение веков от античности вырабатывал для того, чтобы говорить об этом мире, неправильный. Что поэтическое, прозаическое слово больше совершенно не отражает ничего, не несет больше никакой смысловой нагрузки.

И, соответственно, ОБЭРИУты поставили перед собой две задачи. Первая задача, с которой они безусловно справились очень мощно, очень здорово, это – показать, что мир кончен. Что те привычные отношения между людьми, которые в течение веков складывались, больше невозможны. Что искусство умерло, потому что оно больше не может говорить об окружающем мире. И вот эта тема абсолютного конца, тема бессмысленности всего того, что происходит вокруг, была для ОБЭРИУтом очень важна. И здесь нужно сделать одну очень существенную оговорку, задать себе существенный вопрос: связано ли это было с теми социальными преобразованиям, проще говоря, с революцией 1917 года (сначала с Февральской, а потом Октябрьской), которая изменила весь мир?

Да, конечно, в какой-то степени это было связано, и в произведениях ОБЭРИУтов довольно много советских реалий, в меньшей степени может быть в произведениях Введенского, чуть меньше – в произведениях Хармса. А вот у Заболоцкого и у Олейникова советских реалий очень много. Но видеть у ОБЭРИУтах сатиру только на советский строй, и говорить о том, что ОБЭРИУты высмеивают советское, было бы, с моей точки зрения, неправильным, потому что их задача была гораздо более глобальной, гораздо более амбициозной.

Они говорили не просто о неправильности того, что установил советский порядок. Советские законы, и особенно – законы художественного творчества, которые государство диктовало, были для них частью, апофеозом вообще неправильного устройства искусства на протяжении всего времени существования этого искусства.

И думаю, что здесь нужно вернуться к самому названию – Объединение реального искусства. Мы можем его совершенно по-новому теперь услышать. Что значит «объединение реального искусства»? Только мы есть представители реального искусства; только мы есть новое искусство; только мы двигаем искусство вперед – не больше, ни меньше ставили себе задачей ОБЭРИУты.

Несоветский ответ

И, в связи с этим, нужно обратить внимание еще на одно обстоятельство, на которое пока в устных, пока недоведенных до печати докладах и лекциях обращает внимание многократно нами упоминавшаяся Мариэтта Омаровна Чудакова. Нужно обратить внимание на особенность позиций ОБЭРИУтов в советской литературе. Мы же говорим о литературе советского времени.

ОБЭРИУты были едва ли не первыми писателями советского времени, которые свои произведения сразу писали в стол. Если говорить о взрослых произведениях, то они сразу не предназначались для печати, понимая, что они не могут быть опубликованы в Советском Союзе. И это, с одной стороны, их ставило в очень сложное положение, потому что просто их средства к существованию были очень ограничены. Они жили публикациями в детских журналах, детскими стихами – в общем, совсем другими, тоже по-своему прекрасными, но совсем другими, нежели их «взрослые» произведения.

С другой стороны, это давало им огромное преимущество, как кажется, перед советскими писателями, или перед писателями советского времени, которые пытались все-таки напечатать свои произведения, потому что ОБЭРИУты вообще не оглядывались ни на что. Они писали так, как они хотели.

Помните, мы в начале курса говорили о том, что государство диктовало писателям, пыталось диктовать им, как им писать. Так вот ОБЭРИУты нашли выход вот такой. Им государство вообще ничего не могло диктовать, как писать, если мы говорим о взрослых произведениях, потому что государство ведь как влияет на писателя? Не печатает его. Ну а мы не будем и писать для печати – ответ был найден вот такой.

И нужно сразу обратить внимание на то, что этот несоветский ответ – я подчеркиваю – это не был антисоветский ответ, а этот несоветский ответ государство раздражил, по-видимому, гораздо больше, чем антисоветские строки, которые ОБЭРИУты могли бы писать.

Почему? Потому что буквально все ОБЭРИУты в итоге были или уничтожены, или их сажали в лагеря. Хармс и Введенский многократно арестовывались и были, в конце концов, убиты государством. Заболоцкий попал в лагерь и был раздавлен настолько, что потом писал совершенно другие стихи – тоже прекрасные стихи, но стихи совершенно другие (об этом еще поговорим с вами). Олейников был уничтожен. Этот несоветский ответ, этот вызов, негромкий вызов оказался для государства гораздо более оскорбительным. Государство, по-видимому, было готово к борьбе с этими поэтами и писателями, но не было готово к тому, чтобы эти поэты и писатели просто не замечали государства.

Поэтическая критика разума

И возвращаясь к разговору о том, что ОБЭРИУты внесли в искусство, в чем состояло их настоящее, реальное искусство, напомню и повторю еще раз. Первое, что  они сделали, – они сказали об абсурдности и несостоятельности языка искусства, на котором говорили до них. И они сказали о несостоятельности понимания мира, который был предложен искусством до них.

Об этом, о разговорах, которые велись в доме Липавского, есть реплика Александра Введенского. Очень точная, очень ясная. Введенский говорит так: «Я посягнул на понятия, на исходные обобщения, что до меня никто не делал. Этим я провел как бы поэтическую критику разума – более основательную, чем та, отвлеченная». (В скобах скажем, понятно, Введенский имеет в виду «Критику чистого разума» И. Канта.)

И дальше Введенский пишет: «Может быть, плечо надо связывать с четыре. Я делал это на практике, в поэзии, и тем доказывал. И я убедился в ложности прежних связей, но не могу сказать, какие должны быть новые. Я даже не знаю, должна ли быть одна система связей или их много. И у меня основное ощущение бессвязности мира и раздробленности времени. А так как это противоречит разуму, то значит разум не понимает мира».

Вот это удивительное точное, удивительно емкое и описывающее, как кажется, саму суть того, что делали ОБЭРИУты, высказывание: «Весь мир перестал существовать. Весь мир устроен совершенно непонятно. Его нельзя понять разумом. Искусство не может больше говорить правильно о мире, и первое, что оно должно сделать – об этом просто сказать. Это характерный для искусства прием. Когда мы говорим о том, что мы больше не можем говорить, мы создаем тем самым новый язык. Это первый пункт программы ОБЭРИУтов. И, как кажется, многие из того, что делали Даниил Хармс, Николай Олейников и сам Введенский – это как раз констатация, демонстрация, отмена прежнего мира и прежнего искусства.

«Случаи» Даниила Хармса

Здесь надо сказать о знаменитом цикле Хармса, который называется «Случаи». Если мы взглянем на этот цикл как раз под углом, который я предложил, мы увидим, что все рассказы этого сборника, цикла представляют собой различные варианты описаний того, что мир разрушен; что мир не может быть понят, потому что нельзя пользоваться теми словами, теми привычными формулами – формулами искусства, формулами бытового языка, которыми мы привыкли пользоваться. Для начала можно вспомнить первый рассказ цикла, который очень выразителен.

«Жил один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно. Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было. У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего не было! Так что непонятно, о ком идет речь. Уж лучше мы о нем не будем больше говорить».

Вот очень выразительный и очень смешной (давайте не будем об этом тоже забывать), потому что ОБЭРИУты очень остроумные, очень смешные все, с чувством юмора у них у всех было замечательное. Но смех как раз служит у них способом абсурдизации, способом отмены всех ценностей, которые искусство провозглашало до сих пор. Вот этот текст очень выразителен с этой точки зрения. Сначала говорится фраза вполне себе бытовая, вполне себе привычная: «жил один рыжий человек». Так может начинаться любой текст. Можно вспомнить «Союз рыжих» Конана Дойля. Вот сейчас нам будут рассказывать про этого рыжего человека.

Что говорится дальше? «…у которого не было глаз и ушей». И сразу же возникает некоторая странность, сразу читателя бьют обухом по голове – как это так? что это за человек, у которого не было глаз и ушей? Хорошо, может быть это какой-то условный человек – человек из мира футуристического искусства? Здесь можно вспомнить большое количество живописных работ футуристов, где изображены как раз люди без глаз, без ушей, без носа и т.д. А что у него есть? Наверное, у него есть рыжие волосы. С этого и начинается – «жил один рыжий человек».

Что говорится дальше? У него не было и волос, так что рыжим его называли условно. И дальше Хармс (это весьма характерный для него прием), усиливая, абсурдизирует. Усиливается отсутствие всего – говорить он не может, и носа не было, и рук, и ног, и живота, и спины, и хребта, и вообще ничего не было. И дальше идет вывод: «Уж лучше мы о нем не будем больше говорить». И так каждый почти текст в хармсовских случаях как раз об этом и написан – о том, что больше ничего нет. О том, что все ценности, все привычные нам связи уже совершенно навсегда, кажется, разрушены.

«Неудачный спектакль»

Я прочту еще один текст, потому что читать ОБЭРИУтов – это большое удовольствие. Кроме того, в этом как раз тексте, который я прочту, речь идет прежде всего об искусстве. Называется он «Неудачный спектакль». Театральное представление, и описывается это представление.

На сцену выходит Петраков-Горбунов, хочет что-то сказать, но икает. Его начинает рвать. Он уходит.
Выходит Притыкин.
Притыкин: Уважаемый Петраков-Горбунов должен сооб… (Его рвет, и он убегает)
Выходит Макаров.
Макаров: Егор… (Его рвет, он убегает)
Выходит Серпухов.
Серпухов: Чтобы не быть… (Его рвет, он убегает).
Выходит Курова
Курова: Я была бы… (Ее рвет, она убегает).
Выходит маленькая девочка.
Маленькая девочка: Папа просил передать вам всем, что театр закрывается. Нас всех тошнит.
Занавес.

Вот очень выразительно. Сценка – непонятно, нужно ли ее интерпретировать под углом того, что я уже говорил. Попытка что-то сказать на привычном языке искусства, попытка начать привычное представление завершается, и здесь Хармс во многом предсказывает то, что будет делаться в европейском искусстве только во второй половине XX века. Можно вспомнить знаменитый роман Сартра «Тошнота». Язык больше не работает. Болезненная реакция – реакция тошноты, рвоты – следует за тем, когда мы пытаемся начинать традиционное представление.

И не случайна эта маленькая девочка, то есть единственный персонаж, который еще не научился говорить на театральном языке, но ей доверено сказать, что театр закрывается: «Нас всех тошнит». Кого «нас»? «Нас» – это и ОБЭРИУтов, и читателей; всех, кто живет в этом мире. Больше говорить на этом языке невозможно.

Возвращаясь к этому определению Введенского, которое мы с вами разбираем, из «Разговоров», обратим внимание, что в нем присутствует не только декларация отрицания. Он не только говорит о том, что мир кончился, и больше говорить о нем на прежнем языке невозможно. В нем присутствует, в нем есть и попытка нащупывания (это слово здесь будет наиболее точным) нового, интуитивного нащупывания нового.

Нащупать новые средства выражения

Понятно, что вообще ни одно направление не может существовать только за счет отрицания; только за счет того, что «ваш язык больше не работает». Оно должно находить, искать какие-то новые средства выражения. И Введенский, когда говорит о том, что должна ли быть одна система связей или их много, когда он говорит о том, что все прежние связи ложные, и он не может сказать какие должны быть новые, то все-таки дальше он пытается каким-то образом не только показать это, не только показать ложность прежних связей – он пытается нащупать новые связи.

Каким образом он это делает? Среди ОБЭРИУтов это прежде всего делает Александр Введенский. Хотя у Хармса такие попытки тоже есть, но Хармс, как и Олейников, больше заняты тем, что дискредитируют прежнее искусство; мир, который кончился, каждый своими способами.

Введенский пытается нащупывать новое, искать новые связи. Что он для этого делает? Он для этого действует двумя способами:

1) Он пытается отключить разум и работать по инерции. Довольно большое количество поэтических текстов Введенского представляет собой нанизывание строчек на рифмы. Знаете, есть такая детская игра, когда дети начинают говорить в рифму, не думают о том, что они говорят, а главное, просто строчка за строчкой, говорить, как попало. У Введенского довольно большое количество текстов устроено вот таким образом. Когда разум отключается, и он начинает слово за словом нанизывать. И, таким образом, эти связи возникают не из головы, не путем логической связи слов друг с другом – они как бы выливаются из сознания и рифмуют эту самую живую нитку, соединяются путем простейших рифм.

2) Другой способ, которым действует Введенский – он в свои тексты вводит слова, которые должны гипнотически воздействовать на читателя. Когда мы говорим слова «бог», «смерть», иногда «любовь», и ставим их самые разные сочетания, не логически продуманные, то мы на читателя воздействуем. И довольно большое количество самых сильных произведений Введенского представляют собой как раз таки тексты-заклинания… Я говорил о том, что большое удовольствие – читать ОБЭРИУтов вслух. Тексты Введенского трудно разбирать. Для филолога это очень большая проблема – разбор текстов ОБЭРИУтов.

Потому что, так или иначе, все разборы текстов, даже самых изощренных текстов, скажем, текстов Мандельштама – возьмем одного из самых сложных, самых изощренных поэтов эпохи – все-таки, так или иначе, мы можем в рамках той системы, которую Мандельштам создает, в рамках этого закона, «пучка, из которого смысл торчит в разные стороны» (мы про это уже говорили), если мы поймем, как действует этот закон, дальше некоторые тексты Мандельштама мы можем попробовать понять.

А. Введенский. «Некоторое количество разговоров»

Тексты, которые выливаются из головы, в которых никаких законов не существует, их понимать очень трудно. Что делать? Я думаю, что один из способов – это просто чтение с правильной интонацией. И поскольку ОБЭРИУты были сверхэкспериментаторами; и поскольку филологические инструменты для их чтения есть, но мне они кажутся весьма несовершенными – я бы и хотел нашу лекцию завершить экспериментом. Не разбирать тексты Введенского, а просто попробовать его прочесть с правильной, как мне кажется, интонацией, чтобы вы внимательно это послушали и себя спросили, воздействовало ли это на вас, или нет. Если воздействует, если вас этот текст заворожит, то тогда эксперимент удался, и тогда я правильно этот текст прочитал. Если нет, то тогда, пожалуйста, простите меня.

Это будет фрагмент текста, который называется «Некоторое количество разговоров». Там три персонажа, которые обмениваются разными репликами. Там несколько разговоров. Возьмем разговор №6, который называется «Разговор о непосредственном продолжении»:

Три человека сидели на крыше сложа руки, в полном покое. Над ними летали воробьи.
Первый. Вот видишь ли ты, я беру веревку. Она крепка. Она уже намылена.
Второй. Что тут говорить. Я вынимаю пистолет. Он уже намылен.
Третий. А вот и река. Вот прорубь. Она уже намылена.
Первый. Все видят, я готовлюсь сделать то, что я уже задумал.
Второй. Прощайте мои дети, мои жены, мои матери, мои отцы, мои моря, мой воздух.
Третий. Жестокая вода, что же шепнуть мне тебе на ухо. Думаю – только одно: мы с тобой скоро встретимся.
Они сидели на крыше в полном покое. Над ними летали воробьи.
Первый. Я подхожу к стене и выбираю место. Сюда, сюда вобьём мы крюк.
Второй. Лишь дуло на меня взглянуло,
Как тут же смертью вдруг подуло.
Третий. Ты меня заждалась замороженная река. Еще немного, и я приближусь.
Первый. Воздух дай мне на прощанье пожать твою руку.
Второй. Пройдет еще немного времени и я превращусь в холодильник.
Третий. Что до меня — я превращусь в подводную лодку.
Они сидели на крыше в полном покое. Над ними летали воробьи.
Первый. Я стою на табурете одиноко, как свечка.
Второй. Я сижу на стуле. Пистолет в сумасшедшей руке.
Третий. Деревья, те что в снегу и деревья, те что стоят окрыленные листьями, стоят в отдалении от этой синей проруби, я стою в шубе и в шапке, как стоял Пушкин, и я стоящий перед этой прорубью, перед этой водой, – я человек кончающий.
Первый. Мне все известно. Я накидываю веревку себе же на шею.
Второй. Да, ясно все. Я вставляю дуло пистолета в рот. Я не стучу зубами.
Третий. Я отступаю на несколько шагов. Я делаю разбег. Я бегу.
Они сидели на крыше в полном покое. Над ними летали воробьи.
Первый. Я прыгаю с табурета. Веревка на шее.
Второй. Я нажимаю курок. Пуля в стволе.
Третий. Я прыгнул в воду. Вода во мне.
Первый. Петля затягивается. Я задыхаюсь.
Второй. Пуля попала в меня. Я все потерял.
Третий. Вода переполнила меня. Я захлебываюсь.
Они сидели на крыше в полном покое. Над ними летали воробьи.
Первый. Умер.
Второй. Умер.
Третий. Умер.
Первый. Умер.
Второй. Умер.
Третий. Умер.
Они сидели на крыше в полном покое. Над ними летали воробьи.
Они сидели на крыше в полном покое. Над ними летали воробьи.
Они сидели па крыше в полном покое. Над ними летали воробьи.

Это повторение. Это описание момента смерти с замедлением, где мы следим, шаг за шагом, где-то останавливается камера. Можно подумать, что это останавливающиеся пленки – человек, который стреляет в себя; человек, который надевает себе петлю на шею, вешается; человек, который прыгает в прорубь. И мы видим самый момент этой смерти. Как кажется, это должно заворожить читателя, привести читателя в особое экстатическое состояние. И, может быть, эти простые слова могут больше сказать читателю, могут произвести на него большее впечатление, чем до этого уже многократно сделанное в литературе описание смерти.  Вот это приведение читателя в особое состояние и было одной из целей ОБЭРИУтов, было одной из целей Александра Введенского, которые и обеспечили ОБЭРИУтам то положение в искусстве, которое они занимают.

 

Материалы
  • Герасимова А. ОБЭРИУ (проблема смешного) // Вопросы литературы. 1988. № 4.
  • Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2002.
  • Липавский Л. Разговоры // Липавский Л. Исследование ужаса. М., 2005.
  • Поэты группы «ОБЭРИУ». СПб., 1994.
Галерея (44)
Читать следующую
18. ОБЭРИУ. Часть II
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше