5
/19
Осип Мандельштам в 1920–30-е годы
«Виртуоз противочувствия» в раннесоветской литературной жизни и два его загадочных стихотворения.

Пучок «виртуоза противочувствия»

Сегодняшняя наша лекция, как и лекция о творчестве Анны Андреевны Ахматовой, будет во многом опираться на то, что мы уже о Мандельштаме сказали в предыдущем цикле, в цикле лекций про Серебряный век. Там мы поговорили с вами о раннем Мандельштаме, о Мандельштаме 1900-х и 1910-х годов.

Сегодня мы с вами поговорим о Мандельштаме 1920-х и 1930-х годов, и опираться мы с вами будем на то положение, которое я уже высказал в предыдущей лекции о Мандельштаме: на мандельштамовское определение слова, во-первых, которое он дал в своём поэтологическом эссе, которое называлось «Разговор о Данте», – потому что он называет в своем эссе его «Дант», соответственно, в предложном падеже будет «о Данте», – где он говорит о том, что слово есть пучок, и смысл торчит из него в разные стороны. Вот это будет одно положение, о котором мы будем всегда помнить.

А второй тезис, на который мы будем опираться, был высказан великим, не побоюсь этого слова, русским филологом Сергеем Сергеевичем Аверинцевым. И во многом этот тезис вытекает, как мне кажется, из мандельштамовского определения слова. Аверинцев определил Мандельштама в свое время, в статье 1991 года, как «виртуоза противочувствия». Мы видим некоторую общность между этими двумя определениями: слово – пучок, смысл в разные стороны торчит, и человек – «виртуоз противочувствия», то есть если он что-то одно чувствует, представим себе это в виде картинки, в одну сторону торчит его чувство, то немедленно возникает чувство, которое торчит в противоположную сторону. Мы видим некоторое сходство.

И, как кажется, эти два определения нам помогут говорить и о месте Мандельштама в истории литературы 1920-30-х годов, и здесь мы будем опираться на Аверинцева, «виртуоз противочувствия», и о его поэтике, и здесь мы будем опираться в первую очередь на самого Мандельштама и на то место из «Разговора о Данте», которое я процитировал.

Постоянно не на месте

Что нужно сказать о месте Мандельштама в истории литературы 1920-30-х годов? Нужно сказать, что он выпадает из всех почти классификаций, которые могут быть, потому что он, с одной стороны, много где, если говорить современным языком, засветился. Он печатался в самых разных журналах. Он так или иначе общался со всеми почти крупнейшими русскими прозаиками и советскими этого времени. Он жил в писательском доме, дом Герцена на Тверском бульваре, и потом получил квартиру в писательском доме, в переулке Нащокина. Сейчас этот дом не существует.

То есть, в общем, нельзя сказать, что его не было в советской литературе, что он был совсем-совсем незаметен. Он печатался даже, до 1928 года он вполне регулярно печатался. Он печатался в журналах «Новый мир», и в «Красной нови», и вообще в других разных журналах. У него выходили книги. У него вышла книжка, которая называлась «Tristia». Она сначала вышла в Берлине, потом она была переиздана в Москве под названием «Вторая книга».

Потом у него вышла благодаря помощи такого доброго ангела многих советских поэтов и прозаиков, но и демона для некоторых из них, Николая Ивановича Бухарина, крупного партийного чиновника – для Пастернака и Мандельштама он был ангелом, а, например, в судьбе Есенина он сыграл отрицательную роль…

Так вот, благодаря помощи Бухарина у Мандельштама вышла книга статей «О поэзии» в 1928 году, и тогда же у него вышел итоговый на тот момент сборник, который назывался «Стихотворения», куда вошли стихи из «Камня», вошла в качестве такой составляющей «Tristia» и некоторые новые стихи.

И были отзывы, правда, они в основном были критическими, правда, в основном как раз писалось о том, что Мандельштам не созвучен современной советской поэзии, но все-таки эти отзывы были, и репутация у Мандельштама тоже была. Конечно, она опять же не совпадала с той, которую он получил в 60-70-е годы прежде всего XX века, и дальше она только упрочилась. Конечно, о Мандельштаме тогда не писали как, может быть, о самом великом русском или одном из самых великих русских поэтов XX века, но репутация была.

И в то же время Мандельштам все время выпадал из всех классификаций. Он все время выпадал из литературной и общественной жизни. Он много ссорился. Он объявлял, что с советской литературой – в 1929 году, в «Четвертой прозе» – он не имеет вообще ничего общего и вообще рядом с писателями он не хочет находиться. Он постоянно оказывался не на месте.

О втором аресте

И, собственно говоря, если говорить о втором аресте Мандельштама, том аресте, который стоил ему жизни, то в отличие от ареста 1934 года, когда он был арестован за стихотворение о Сталине, по конкретному некоторому поводу, то второй раз он был взят, потому что был арестован в первый раз. Была такая советская ужасная практика: у всех почти, кого арестовывали первый раз, потом была вторая волна арестов, и их брали.

Но он мог бы и не быть арестованным, потому что он вернулся из воронежской ссылки. Сидел бы себе тихо, не высовывался бы – и, может быть, ничего бы этого не было. Он был взят не только потому, но во многом потому, что он немедленно начал требовать, чтобы был проведен его вечер в Москве, он немедленно начал вступать во всевозможные конфликты, литературные и общественные.

И тогдашний председатель Союза советских писателей Ставский, такой довольно омерзительный человек, он написал Николаю Ивановичу Ежову, еще более омерзительному человеку, как раз отвечавшему за все эти аресты и расстрелы. Просто написал письмо, что вот есть Мандельштам, непонятно, что с ним делать, вертится под ногами, мешает. Это неточные формулировки, но это смысл того, что он написал: «Нельзя ли с ним что-нибудь сделать?»

И к этому письму был приложен отзыв писателя Павленко, еще одного такого «сталинского сокола», в котором давалась низкая оценка стихам Мандельштама. Говорилось, что он поэт, в общем, не советский, тоже характерно, хотя советские строчки есть, но в целом не советский. И вот с Мандельштамом сделали: Мандельштам был арестован, выключен из литературной, а потом и вообще из жизни.

Восхищение и отторжение революции

К чему я все это говорю? Я это все говорю к тому, что как раз вот здесь вот эти постоянные противочувствия Мандельштама, как кажется, в этой его биографии, поэтической и советской, очень ярко отразились. И если Ахматова, как мы с вами уже говорили, ближайший друг и соратник Мандельштама, была такой одинокой фигурой ленинградской, которая молчала, на самом деле она не молчала, но такое ощущение у всех было, и этим своим молчанием спасала честь русской литературы, то Мандельштам воспринимался как очень подвижный, постоянно находящийся в противоречивых чувствах поэт, который в историю советской литературы вписывается довольно трудно. И чрезвычайно противоречивой была, собственно, и реакция Мандельштама на то, что произошло в октябре по старому стилю, в ноябре 1917 года.

Такой приятель его хороший, поэт Рюрик Ивнев, который как раз пошел сразу на службу к большевикам, он работал секретарем литературным у Луначарского, такого советского барина. Было два вида советских чиновников: были советские баре, такие, как Луначарский, и были советские меценаты, вообще те, кто имели дело с литературой. Советским меценатом был как раз Бухарин. Так вот, Рюрик Ивнев, который служил у Луначарского, вспоминает о реакции Мандельштама на революцию. Он пишет о том, что я никогда не припомню, чтобы кто-то был так увлечен событиями, так восхищен тем, что происходит, и в то же время настолько отторгал то, что происходит.

Вот в этом, как кажется, наверное, не стоит говорить, весь Мандельштам, потому что все-таки Мандельштам – огромный, большой поэт и не сводимый даже к этой прекрасной характеристике аверинцевской, «виртуоз противочувствия», но в этом действительно очень много от Мандельштама, вот в этом противоречии, в этом взгляде на то, что происходит: и в ту, и в другую сторону, и вперед, и назад, и влево, и вправо – это очень много о Мандельштаме говорит. И если мы начнем внимательно читать стихи Мандельштама, в том числе и те стихи, которые называются гражданскими, мы тоже увидим, что очень часто они просто смоделированы, они устроены так, что реакция Мандельштама на события исторические, которые описываются, она может быть описана одним образом, а может быть совершенно другим. Причем мы имеем дело с одним и тем же текстом. Один и тот же текст – в нем есть слова, вот эти самые пучки, из которых смысл может торчать в разные стороны.

Стихотворение «Где ночь бросает якоря…»

Чтобы не быть голословными, давайте мы с вами чуть-чуть подробнее поговорим об одном таком стихотворении. Это не самое известное стихотворение Мандельштама. И Мандельштам даже текст его потерял. Он потом обнаружился в бумагах у одного приятеля мандельштамовского, этот текст. Но это стихотворение важное и очень характерно. Его удобно разобрать, чтобы показать, что, собственно говоря, я имею в виду.

Где ночь бросает якоря
В глухих созвездьях Зодиака,
Сухие листья октября,
Глухие вскормленники мрака,

Куда летите вы? Зачем
От древа жизни вы отпали?
Вам чужд и странен Вифлеем,
И яслей вы не увидали,

Для вас потомства нет – увы, –
Бесполая владеет вами злоба,
Бездетными сойдете вы
В свои повапленные гробы,

И на пороге тишины
Среди беспамятства природы
Не вам, не вам обречены,
А звездам вечные народы.

Здесь, конечно, очень важна датировка. А датируется это стихотворение 1920 годом. Почему это важно? В это время Мандельштам находится в Крыму. Он спасался от бедствий революции у поэта Максимилиана Волошина в Коктебеле.

А Крым, как известно, во-первых, переходил все время из рук в руки: то белые, то красные им владели. Крым был поделен на несколько секторов. Были сектора, где была установлена советская власть уже, были сектора, где Белая гвардия, Белая армия главенствовала. И Крым был последней точкой, которую удерживала Белая армия.

И еще, может быть, более важно для анализа стихотворения то, что именно из Крыма очень большое количество русских людей, российских людей отправилось в эмиграцию. Мы помним и литературные произведения. Скажем, в «Окаянных днях» описываются вот такие отъезды тысяч людей в эмиграцию. Если захотеть, можно вспомнить кино. Например, в замечательном фильме «Служили два товарища» герой Высоцкого, как мы помним, как раз из Крыма должен отправиться в эмиграцию. И вообще это довольно известные факты.

Почему я про это упоминаю специально, почему я об этом говорю? Мандельштам имел реальную возможность уехать из советской России. 1920 год и пребывание в Крыму – это как раз те несколько месяцев, когда Мандельштам для себя мог реально этот вопрос решить: он мог остаться или уехать. И вопрос, который возникает у читателя этого стихотворения, – это вопрос, связанный с центральным образом этого текста, с образом, который представляет себе субъект обращения Мандельштама. К кому он обращается: «Где ночь бросает якоря \ В глухих созвездьях Зодиака, \ Сухие листья октября, \ Глухие вскормленники мрака…».

«Сухие листья октября» – кто они?

Вот, это ключевой образ стихотворения – «сухие листья октября», то есть те, кто росли когда-то на древе, на древе жизни, а потом отпали. И дальше Мандельштам включает образность, образность евангельскую. Она возникает в тексте. Возникает Вифлеем, возникают «ясли новой жизни». Дальше возникает слово «повапленные гробы». Что значит «повапленные»? Повапленные – это окрашенные просто снаружи. В русском языке это слово, безусловно, связано тоже с евангельским контекстом. Оно почти нигде, кроме евангельских переводов и текстов, связанных с ними, не употребляется.

То есть это мертвые листья, листья, отпавшие от древа жизни. И это листья октября. Понятно, что для любого читателя, тогдашнего особенно, но даже, наверное, и современного, слово «октября» оказывается связанным с тем, что произошло в стране в октябре 1917 года. То есть это какие-то листья, которые отпали с древа жизни после того, что произошло в октябре.

Вопрос, который мы себе должны задать, следующий, второй вопрос – а кто эти «сухие листья октября»? К кому Мандельштам здесь обращается? Может показаться, что это вопрос не такой сложный. На самом деле он сложный. И история той науки или, скажем, той отрасли филологической науки, которую иногда называют мандельштамоведение, такое громоздкое слово, показывает, что действительно этот вопрос сложный, потому что разные филологи, разные мандельштамоведы спорят о том, о ком идет речь в этом стихотворении.

И одна точка зрения, авторитетная довольно, ее придерживаются многие филологи, говорит о том, что речь идет о большевиках. Речь идет о большевиках, которые временно, вот сейчас находятся на этом древе жизни. С настоящего, подлинного древа жизни они отпали. Они «глухие вскормленники мрака». Они летят куда-то, непонятно куда, своим курсом большевистским.

И те, кто говорят, что «сухие листья октября» в этом стихотворении – это большевики, приводят простой, но сильный аргумент. Они говорят о том, что именно большевики боролись с церковью всячески: изымали церковные ценности, убивали священников и так далее и так далее. Ряд можно выстроить довольно длинный здесь. И, мол, Мандельштам использует эти образы, евангельские образы, именно намекая как раз на то, что большевики творят в России.

Однако есть и другая точка зрения. Точка зрения как раз какая: речь идет вовсе не о большевиках, говорят сторонники другой версии, а речь идет о тех, кто уезжает из России, покидает Россию. Вот они засохли и теперь отпали от древа жизни. Их несет непонятно куда. И те, кто этой точки зрения придерживаются, они обращают особое внимание на финал стихотворения, «Не вам, не вам обречены, \ А звездам вечные народы», вполне логически при этом допуская, что образ звезд связан не только с евангельской или даже, шире говоря, библейской какой-то символикой, а кроме того, он может быть связан просто с символикой советской, с красной звездой, главным символом большевистским этого времени. И вспоминают про финал текста, о котором мы будем с вами еще говорить, о финале романа Булгакова «Белая гвардия», где как раз звезда рождественская, звезда Вифлеемская и звезда на бронепоезде, звезда советская, как бы сливаются, совпадают. Вот они говорят, что у Мандельштама это так.

Итак, кто прав в этом споре? Я придерживаюсь той точки зрения, что правы и не правы и те, и те. Мандельштам сознательно, как мне кажется, таким образом выстраивает свой текст, он так подбирает слово к слову в этом стихотворении, что в стихотворении уживаются две противоположные точки зрения. Можно посмотреть на историю Октябрьского переворота как на историю выдавливания русских людей из страны, и этим людям Мандельштам сочувствует. Можно посмотреть абсолютно противоположным способом: старый мир кончился, начинается новый мир, начинается новая жизнь. И так это стихотворение тоже может быть прочтено.

Я хочу в подтверждение своей точки зрения напомнить еще об одном стихотворении, которое разбирать подробно мы не будем, но которое было одним из ключевых гражданских стихотворений Мандельштама ранних, пореволюционных. Это стихотворение «Прославим, братья, сумерки свободы», в котором центральным образом является такой же, сходный, амбивалентный образ, образ сумерек, потому что там интерпретация всего стихотворения зависит от того, и об этом тоже мандельштамоведы много спорят, о каких, собственно говоря, сумерках идет речь. Там описывается конец дня, и сумерки вечерние наступают, наступает советская ночь.

Это мандельштамовские слова, из другого стихотворения: «Я в ночи советской помолюсь». И тогда понятно, что Мандельштам описывает наступление реакции, конец света, конец дня. Или же описываются сумерки утренние, и тогда это же стихотворение может читаться совершенно по-другому: вовсе никакой день не кончается. Да, сейчас происходят страшные события, еще темно, и множество произошло темных дел, а Мандельштам, конечно, переживал очень сильно за то, что происходило, за то ужасное, что происходило в это время в советской России, но, тем не менее, наступает день, скоро разгорится день, и тогда мы восхваляем и воспеваем не конец эпохи, не конец дня, а мы воспеваем начало новой, светлой эры, воспеваем новый день. И опять все завязано вот на этом образе. Все, оказывается, строится вокруг вот этого амбивалентного образа сумерек.

Лучшее любовное стихотворение XX века

Вот мы поговорили с вами об одном гражданском стихотворении Мандельштама. И дальше можно было бы прочертить линию гражданских стихов Мандельштама и показать, как у него работает все время эта направленность то в одну, то в другую сторону, но мы с вами попробуем почитать стихотворение не гражданское. Мы с вами попробуем почитать одно из самых, может быть, сложных стихотворений Мандельштама, которое является образцом любовной лирики его.

Ахматова называла это стихотворение, которое мы сейчас с вами разберем, лучшим любовным стихотворением XX века. Ахматова вообще очень любила стихи Мандельштама. Кажется, любила их больше, чем Мандельштам любил ее стихи даже. Во всяком случае, она так считала. И вот мы с вами попробуем разобрать это стихотворение коротко, чтобы увидеть, как строятся тексты Мандельштама, как вообще в текстах Мандельштама этот принцип пучка, принцип смысла, который торчит в разные стороны из стихотворения, как он реализуется.

Это стихотворение было написано в 1934 году, в январе, и посвящено оно было Марии Сергеевне Петровых, переводчице, поэтессе, в которую Мандельштам, как пишет та же Ахматова, был коротко, но бурно влюблен. Вот давайте сначала вспомним текст этого стихотворения, потом попробуем увидеть, как оно устроено и как в нем работают слова.

Мастерица виноватых взоров,
Маленьких держательница плеч!
Усмирен мужской опасный норов,
Не звучит утопленница-речь.

Ходят рыбы, рдея плавниками,
Раздувая жабры: на, возьми!
Их, бесшумно окающих ртами,
Полухлебом плоти накорми.

Мы не рыбы красно-золотые,
Наш обычай сестринский таков:
В теплом теле ребрышки худые
И напрасный влажный блеск зрачков.

Маком бровки мечен путь опасный…
Что же мне, как янычару, люб
Этот крошечный, летуче-красный,
Этот жалкий полумесяц губ?..

Не серчай, турчанка дорогая:
Я с тобой в глухой мешок зашьюсь,
Твои речи тёмные глотая,
За тебя кривой воды напьюсь.

Ты, Мария, – гибнущим подмога,
Надо смерть предупредить – уснуть.
Я стою у твердого порога.
Уходи, уйди, еще побудь.

Растерянность читателя

Самое главное чувство, которое испытывает слушатель или читатель этого стихотворения, как мне кажется, первый раз его воспринимая, – это растерянность. Действительно, это темное стихотворение, это сложное стихотворение, в котором столько всего непонятного намешано, что даже такая некоторая оторопь берет. Здесь вот эта странность и сложность только усугубляется оттого, что рыбы эти описаны очень узнаваемо, эти рыбы, которые ходят, «рдея плавниками», и, замечательный образ, «окающих ртами». Мы видели таких рыб, с таким характерным движением губ рыбьих. Но почему они возникают в этом стихотворении? Что это здесь все обозначает? Почему вдруг здесь возникает то Мария, то турчанка? Что это такое? То есть одна и та же героиня стихотворения называется то Марией, то турчанкой.

И, наконец, даже не очень понятно, это вообще венец сложности, кажется, о ком идет речь в стихотворении, потому что вроде бы, судя по первой строфе, получается, что мужчина обращается к женщине. Мысленно или вслух обращается, это, может быть, не так важно, но обращение есть к женщине, как вдруг в третьей строфе появляется строка «Наш обычай сестринский таков». То есть получается, что вроде бы говорят две женщины между собой? Почему «наш сестринский»?

Читаем медленно

Давайте попробуем с вами не торопиться, а читать это стихотворение более или менее, насколько нам позволит просто формат лекции, прочитать его медленно. Я не обещаю, что на все вопросы мы ответим с абсолютно исчерпывающей полнотой, но обещаю, что кое-что мы все-таки попробуем понять в этом тексте. Давайте начнем с первой строфы стихотворения.

Мастерица виноватых взоров,
Маленьких держательница плеч!
Усмирен мужской опасный норов,
Не звучит утопленница-речь.

Давайте попробуем прочесть эту строфу так, как будто бы мы не знаем, что там дальше будет, и тогда мы увидим картину, не то что простую, но во всяком случае не такую сложную, как она будет дальше. Мы увидим, что в первой строфе речь идет о противопоставлении мужского и женского, довольно традиционно. «Мужской опасный норов» – мужчина опасен. А женщина какая? А женщина слабая, она нежная, «Мастерица виноватых взоров, \ Маленьких держательница плеч».

Но есть еще одно качество, которое ей присуще: это коварство этой женщины. Она не просто смотрит на мужчину виноватыми взорами. Она «Мастерица виноватых взоров». У нее не просто маленькие хрупкие плечи. Она «Маленьких держательница плеч», то есть она держит их, специально, намеренно держит их вот так, как она их держит. И получается вполне себе такая традиционная, как кажется, картина: слабая, хрупкая и кокетливая женщина, потому что она смотрит на мужчину виноватыми взорами, она побеждает сильного, опасного, властного мужчину.

Теперь давайте мы с вами попробуем дальше немножко почитать этот текст и увидеть, как в нем развиваются те мотивы, которые мы наметили. И пока целую строфу с рыбами давайте пропустим и сразу обратимся к третьей строфе.

Мы не рыбы красно-золотые,
Наш обычай сестринский таков:
В теплом теле ребрышки худые
И напрасный влажный блеск зрачков.

Мы видим, что Мандельштам варьирует те мотивы, которые появились уже у нас. Тело – это телесность и плотская привлекательность этой женщины. Ее хрупкость – у нее не ребра, а у нее ребрышки. И, наконец, ее кокетство и коварство вот в этой строчке «И напрасный влажный блеск зрачков» сосредоточено. И вот здесь давайте мы с вами обратим на очень важный мотив: мотив влаги, который появляется в этой строке «И напрасный влажный блеск зрачков».

И если мы поймем, что этот мотив как раз, оказывается, связан с кокетством, с чувственностью, потому что это не просто влажный, а «напрасный влажный блеск зрачков», то тогда мы сможем и те образы, которые у нас связаны в этом стихотворении с влагой, а именно образы рыб и образы, может быть, утопленницы, это все вокруг воды, мы сможем их связать как раз вот с этой темой: чувственности, кокетства, коварства.

И тогда давайте мы новыми глазами попробуем посмотреть на вторую строфу этого стихотворения.

Ходят рыбы, рдея плавниками,
Раздувая жабры: на, возьми!
Их, бесшумно окающих ртами,
Полухлебом плоти накорми.

Тогда мы можем предположить какую вещь: мы можем предположить, что здесь у нас просто метафорическое описание. Метафорическое описание чего? Чтобы понять, метафорическое описание чего, давайте мы чуть-чуть заглянем вперед в этот текст и увидим, что появится янычар и появится турчанка, и вспомним, что в восточных текстах, в восточных сказках, собственно говоря, это было табуировано отчасти и в западной литературе, но в восточной литературе была просто традиция очень устойчивая. Какая?

Как только дело доходило до описания плотских утех, сразу же восточный сказитель, восточный писатель начинал прибегать к метафорам. Это могли быть самые разные метафоры, но в том числе это и были метафоры, связанные с водой, связанные с рыбами. Рыба, как известно, – это один из самых распространенных фаллических восточных символов.

И, как кажется, вот эта строка «Полухлебом плоти накорми», то есть эта женщина кормит этого мужчину своей плотью, эта строка, как кажется, подтверждает если не безусловное, стопроцентное попадание наше, но возможность такой интерпретации.

Пойдем дальше:

Маком бровки мечен путь опасный…
Что же мне, как янычару, люб
Этот крошечный, летуче-красный,
Этот жалкий полумесяц губ?..

Мы видим, что в этой строфе продолжается развитие тех мотивов, о которых мы с вами говорили. Полумесяц губ этой женщины жалкий, то есть тема кокетства и тема хрупкости здесь продолжена. И слово «крошечный» сюда же, правда, да? «Летуче-красный» – красный – это цвет чувственности. У нее не бровь, а у нее бровка. Мандельштам последовательно лепит образ своей лирической героини.

Однако здесь появляется еще одна тема. Это тема Востока. Здесь прямо в этой строфе она появляется. Во-первых, возникает янычар, мужчина-янычар. И дальше очень тонко вводится образ какой: «Этот крошечный, летуче-красный, \ Этот жалкий полумесяц губ». Понятно, что, с одной стороны, полумесяц – это просто форма губ, которая напоминает полумесяц. С другой стороны, мы знаем, что полумесяц – это одна из главных эмблем ислама. И, как кажется, эта восточная образность тоже совершенно замечательно монтируется с теми мотивами, которые мы в этом тексте уже выявили: кокетство, чувственность, хитрость – всё это во всяком случае в европейской и в русской традициях очень часто увязывается как раз с образом Востока.

Дальше:

Не серчай, турчанка дорогая:
Я с тобой в глухой мешок зашьюсь,
Твои речи тёмные глотая,
За тебя кривой воды напьюсь.

Здесь продолжаются образы, связанные с водой и с речью. Правда, мы еще про это не говорили, мы еще вернемся к этому. Кривая вода – это кривда, неправда. Это речевая неправда. Заметим, что стихотворение начинается со строфы, где возникает тема: «Не звучит утопленница-речь». И продолжается тема. Здесь он прямо называет свою возлюбленную турчанкой.

И, наконец, в финале:

Ты, Мария, – гибнущим подмога,
Надо смерть предупредить – уснуть.
Я стою у твердого порога.
Уходи, уйди, еще побудь.

«Ты, Мария, гибнущим подмога» – это почти загадка, которую можно отгадать как: это палач, палач, который помогает гибнуть. Здесь можно вспомнить, что в первой строфе – это наблюдение Михаила Безродного, прекрасного филолога – «Мастерица виноватых взоров, \ Маленьких держательница плеч», возможно, скрывает в себе характеристику заплечных дел мастера, то есть тот же самый палач. То есть слабая, хрупкая, кокетливая женщина, пользуясь своим телом, выступает для мужчины в роли палача. А он? Ну а он-то что? А он – тоже очень четко про это сказано: «Я стою у твердого порога», то есть я ухожу, я не хочу гибнуть. «Уходи, уйди, еще побудь» – а он не в силах сопротивляться этому давлению, он не в силах сопротивляться этому гибельному кокетству.

Вот мы сняли один слой этого текста. Однако мы, конечно, не сказали об очень и очень важном и главном в этом тексте. Например, мы не сказали, что имя Мария, а он в финальной строфе прямо его упоминает, подсказывает нам совершенно другие и ровно противоположные ассоциации, которые в этом стихотворении могут появляться, правда? Например, «Ты, Мария, гибнущим подмога» мы с вами только что прочли как «ты помогаешь гибнуть», то есть «ты палач», а можно прочесть ровно наоборот: «ты – та, кто помогает гибнущим». И мы знаем с вами множество всевозможных историй, где Дева как раз спасает гибнущих духовно или гибнущих физически, правда?

Мы с вами прочитали строфу про рыб и про образ «Полухлебом плоти накорми». Мы его с вами прочитали как образ чувственный, а можно прочитать его совершенно и ровно наоборот. Можно увидеть в этом образе образ причастия, полухлеба, плоть и вспомнить о том, что одной из эмблем Христа являются как раз рыбы.

И, наконец, мы с вами говорили про «жалкий полумесяц губ». Мы с вами говорили как про эмблему ислама, а можно было бы вспомнить, что это одна из эмблем Красного Креста – «летуче-красный полумесяц губ». И тогда можно обратить новое внимание на эту строчку, которая как раз вызывала у нас такие вопросы: «Наш обычай сестринский таков». Мы знаем, что женщины, которые работали в Красном Кресте, назывались сестрами милосердия. И таким образом этот образ начинает двоиться.

Вот здесь как раз и возникает эта тема, важная для Мандельштама, противонаправленность взгляда: одновременно коварная, гибельная турчанка, ведущая к смерти, чувственная и одновременно духовная спасительница, сестра милосердия. Даже если вы не согласны с этой интерпретацией, сложное стихотворение и сложное объяснение его, но все равно невозможно не заметить одну простую вещь, что он называет одновременно эту женщину Марией, в одной строфе, а в другой он говорит, что она турчанка.

Еще один подтекст

И вот здесь, я думаю, мы должны вспомнить еще про один подтекст важнейший этого стихотворения. Мы знаем одно произведение, где есть образ воды, где есть образ восточного властелина, где есть женщина, которую зовут Мария, где есть другая женщина, здесь это имя не называется, восточная женщина, которую зовут Зарема. Это, конечно, «Бахчисарайский фонтан» Пушкина. И, как кажется, это один из ключей к этому стихотворению, потому что в мандельштамовском сознании его возлюбленная как бы распадается на две составляющие: это одновременно и Мария, пленница султана, и одновременно это и Зарема, восточная женщина, тоже входящая в гарем султана.

Напомню, что у Пушкина этот образ довольно экзотический уже для XX века, образ «ходят рыбы», характерный для поэзии XVIII века, он встречается в «Бахчисарайском фонтане». И есть даже знаменитая иллюстрация к этому фрагменту поэмы, где как раз показано, как молодые женщины сидят на краю бассейна и смотрят на этих самых рыб.

Стало ли нам все ясно в этом стихотворении? Разумеется, нам все ясно в этом стихотворении не стало. Но я надеюсь, что мне удалось показать, что оно как раз построено, как и почти все стихотворения Мандельштама, в разной степени, но почти все стихотворения позднего Мандельштама, на этом принципе противоречий, на этом принципе, когда смысл из каждого слова торчит в разные стороны и одна и та же строка может пониматься совершенно противоположным образом. И если мне удалось сделать в этой лекции хотя бы вот это, то я уже буду считать свою миссию на сегодня выполненной.

Материалы
Галерея (55)
Читать следующую
6. В. Маяковский, работник революции
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше