8
/19
«Фонологическая каменоломня» М. Цветаевой
Зрелый этап творчества М.И. Цветаевой: самосознание лирической героини и основные поэтические приемы.

Забвение и триумфальное возвращение

Сегодня мы с вами поговорим о позднем или, может быть, лучше сказать – о послереволюционном, пореволюционном творчестве Марины Ивановны Цветаевой. Я должен сразу предупредить вас, что мы почти не будем говорить об историко-литературном контексте ее творчества. И это произойдет не потому, что мне так хочется, не по какой-то субъективной причине, а по причине, как мне кажется, вполне объективной. Дело в том, что влияние Цветаевой на современную ей поэзию и ее существование в рамках историко-литературной картины, и эмигрантской, и особенно советской, было равно почти что нулю. Почему – мы, может быть, скажем еще немножко позже в этой лекции, но с констатации этого факта нужно начать.

Конечно, были исключения. Скажем, Борис Пастернак еще в начале 20-х годов очень высоко оценил  творчество Цветаевой. Они вступили в переписку. Цветаева влияла на Пастернака, как и Пастернак на Цветаеву, в течение 20-х годов. И Пастернак очень много сделал для того, чтобы Цветаеву как-то включить в советский контекст. Но сама эпоха, которая, как мы помним, выдавливала эмигрантов, да еще таких, как Цветаева, выталкивала их за пределы литературной картины, не дала свершиться тому, чтобы Цветаева и ее стихи стали частью советской литературы. А когда она вернулась из эмиграции, тем более этого не произошло, потому что времена на дворе стояли такие, что всем было не до Цветаевой.

Здесь нужно сказать, что все-таки высшая справедливость, по-видимому, существует. И Цветаева в 50-е, 60-е, 70-е годы – вот тут она, ее творчество, ее стихи стали очень важной частью историко-литературной тогдашней картины, они триумфально вернулись к читателю. И, скажем, когда мы дойдем с вами до разговора об Иосифе Бродском и его поэзии, мы без упоминания имени Цветаевой не обойдемся. А вот что касается 20-30-х годов, то, повторюсь, влияние Цветаевой было почти нулевым. Ну, или, во всяком случае, стремилось к нулю. Это дает нам возможность поговорить не столько о том, как Цветаева вписывалась в историко-литературную картину этого времени, сколько о пути самой Цветаевой.

 «Над миром вечерних видений…»

Напомню, что в курсе «Серебряный век» у нас была специальная лекция, посвященная раннему творчеству Цветаевой, и эта лекция даже в большей степени, чем разговор о раннем Пастернаке, раннем Мандельштаме или ранней Ахматовой, готовил нас к тому разговору, который мы будем вести сегодня. Потому что стихи ранней Цветаевой (отчасти справедливо) не считаются лучшими ее стихами, не считаются теми стихами, которые… Ну, скажем совсем уж утилитарно: достойны специальной отдельной лекции. Но, как кажется, без того, чтобы понять, как устроены эти стихи, без того, чтобы понять, как устроены две первые книги Цветаевой – «Вечерний альбом» и «Волшебный фонарь» – мы не сможем понять и этих поздних, абсолютно совершенных стихотворений. Собственно говоря, об этом мы в нашей первой лекции и говорили.

И я хочу вам напомнить, что первые две книги Цветаевой устроены как описание детского мира, детского рая, в центре которого находится мама, рядом с юной поэтессой, рядом с юным поэтом находится ее сестра, и этот мир описывается как рай. «Из рая детского житья…» – так начинается то стихотворение, которое мы разбирали с вами на первой лекции.

И чтобы не повторяться, я сейчас прочту одно стихотворение, мне кажется, очень выразительное в этом отношении, которое датируется 1908-1910 годами, из первой книги Цветаевой. Называется оно «В зале».

Над миром вечерних видений
Мы, дети, сегодня цари.
Спускаются длинные тени,
Горят за окном фонари,
Темнеет высокая зала,
Уходят в себя зеркала…
Не медлим! Минута настала!
Уж кто-то идет из угла.
Нас двое над темной роялью
Склонилось, и крадется жуть.
Укутаны маминой шалью,
Бледнеем, не смеем вздохнуть.

Посмотрим, что ныне творится
Под пологом вражеской тьмы?
Темнее, чем прежде, их лица,—
Опять победители мы!
Мы цепи таинственной звенья,
Нам духом в борьбе не упасть,
Последнее близко сраженье,
И темных окончится власть
Мы старших за то презираем,
Что скучны и просты их дни…
Мы знаем, мы многое знаем
Того, что не знают они!

Действительно, в этом стихотворении, как пишет один из лучших исследователей творчества Цветаевой, «брюсовская выделка», т.е. совершенно модернистское уже умение сформулировать то, что ты хочешь сформулировать, соседствует с темой, которая, вообще говоря, пристала не модернистскому стихотворению, а скорее детскому.

Две сестры играют в свой страшный и еще более уютный от этой страшности мир, противопоставляя себя взрослому миру, миру взрослых, которые не знают на самом деле, что есть самое интересное, что есть самое прекрасное вокруг них. И, собственно говоря, так эти стихотворения и воспринимались критиками, которые прочли первую книгу Цветаевой: дневник девочки, где каждое происходящее с ней событие становится важным, становится интересным. И мир этот, который Цветаева описывает в своих ранних стихах, повторяю, почти идеален. Это мир детской, это рай. Там лирическая героиня первых двух книг Цветаевой чувствует себя прекрасно и уютно.

Презрение и забота о читателе

Что происходит дальше? Об этом мы тоже говорили в первой лекции, но это тоже очень коротко нужно проговорить еще раз. Дальше происходит то, что происходит с любым человеком: происходит взросление, и лирическая героиня Цветаевой покидает детскую. Обычно этот уход из детской, выход из детской, сопровождается легкой ностальгической грустью, но в сознании большинства взрослеющих людей эта грусть оттеняется и заменяется другими, приятными чувствами: знакомство со взрослым миром, влюбленность, друзья, путешествия и т.д.

Поскольку Цветаева и, соответственно, лирическая героиня Цветаевой была максималисткой, или, может быть, даже можно было бы сказать – такой сверхмаксималисткой, то для нее выход из детской, выход из рая детского житья обернулся ровно обратной своей стороной: взрослый мир ей показался адом, и устроен он оказался ровно наоборот, чем прекрасный мир детской. И большинство стихотворений поздней Цветаевой как раз посвящено теме мира-ада, который ее окружает. Про это мы с вами поговорили, разобрав несколько стихотворений ранней Цветаевой в первой лекции, с этой точки давайте и стартуем. С этой точки давайте и начнем разговор о Цветаевой позднего периода, о Цветаевой 20-30-х годов.

И вопрос, которым мы сегодня зададимся, – а каков был выход из этой ситуации? Потому что, действительно, жить в мире, который тебя окружает и воспринимается тобой как ад, очень и очень тяжело. А писать про этот мир, все время проклинать его и видеть в этом мире ад – это рискованно. Ну, можно написать одно такое стихотворение, можно десять, можно целую книгу посвятить описанию этого мира-ада, но в конце концов читателю это надоест. В конце концов, эти проклятия, как и любое сильное выражение чувств, начинают читателя утомлять.

И Цветаева, в которой ее максимализм, ее иногда, скажем прямо, такое презрение к читателю сочетались с профессионализмом и с замечательным ремесленным ее мастерством, и с заботой о читателе… Вот такой парадокс я себе позволю: презрение к читателю и в то же время забота если не о реальном читателе, то об идеальном читателе. Она прекрасно эту опасность видела, прекрасно эту опасность понимала. И как раз здесь, в этой точке опасности, нужно обозначить два пути: путь человеческий и путь поэта, которыми Цветаева пошла.

Проклинающий Иов

Что касается пути человеческого, то, как кажется, выхода из этого мира, из мира ада, Цветаева не нашла. И биографический путь Цветаевой – это путь хождения по раскаленным углям, путь постоянного ненахождения общего языка с окружающими людьми. Это очень редкие какие-то точки сближения с людьми, которые кажутся ей другими, которые кажутся ей пришедшими, может быть, из той же самой детской, из того же самого рая, из которого вышла она; и потом, как правило, расхождение с этими людьми.

Недаром Иосиф Бродский, о котором мы сегодня уже упоминали и который считал Цветаеву едва ли не лучшим русским поэтом ХХ века, нашел очень точную метафору для разговора о Цветаевой. Он говорил, что Цветаева – это такой Иов, который все время жалуется Богу на мир, который проклинает свою участь. Иов до того, как ему было дадено Богом утешение, было дано успокоиться. Вот Цветаева все время находится в этой точке проклятия,  в точке неприятия этого мира.

Броня из слов

Что касается поэтического пути Цветаевой, то здесь все обстояло по-другому. Еще раз повторяю, было утомительно и, в конце концов, скучно все время описывать этот адский материальный мир, который Цветаеву окружает. И она нашла из этого выход. Она попробовала окружить себя в поэзии защитной броней, которая бы состояла из слов. Статья Михаила Леоновича Гаспарова о Цветаевой называется очень точно, по-моему: «От поэтики быта к поэтике слова». И действительно, Цветаева попробовала победить этот мир, в поэзии, по крайней мере, если не в жизни, с помощью того, что она этот мир, реальный, преобразовала в мир словесный.

И можно сказать, что поздняя, пореволюционная Цветаева в своем творчестве осуществила ту утопию, которую провозгласили, но в очень малой степени осуществили в своих стихах русские футуристы. Мы с вами говорили о том, что футуристы испытывали обостренное внимание к слову, и это их термин (Алексея Крученых и Николая Кульбина) – «слово как таковое». Т.е. само по себе слово оказывается первостепенно важным для футуристов.

Конечно, и у Хлебникова, и у Маяковского, который во многом, как мы, может быть, еще увидим сегодня, был близок к поздней Цветаевой, были осуществлены некоторые шаги в направлении воспевания слова как такового и разговора о слове как таковом, но все-таки это были только попытки. Цветаева, как кажется, сумела – повторю еще раз, для своих целей, для того, чтобы укрыться, защититься от мира реального и превратить его в мир слов как таковых – сделать это совершенно замечательно в своем творчестве.

«Фонологическая каменоломня»

То, что я говорю, пока может показаться такими абстрактными рассуждениями. Давайте попробуем теперь перейти к стихам, попробуем показать и увидеть, что это значило для стихов, как внимание Цветаевой к слову, попытка преобразить поэтику быта в поэтику слова изменили стихи Цветаевой. Во-первых, стоит обратить внимание, и это тоже сближает Цветаеву с футуристами, что поздняя Цветаева была чрезвычайно внимательна к фонетике, к звучанию слова. Она обращала внимание не только на то, что в ее стихах говорится, но и не меньшее, а иногда, кажется нам, и большее внимание она обращала на то, как она говорит.

И в ее стихах мы находим очень большое количество, и это один из ее таких ключевых приемов поздних, взаимоуподоблений, когда она берет слова, звучащие сходным образом, и сталкивает, соединяет их рядом. Тем самым обращая наше читательское внимание – или слушательское внимание, если мы слушаем эти стихи – на само звучание этих слов. Иногда нам даже трудно бывает проникнуть в их смысл. Т.е. у нее как раз при этом очень редко бывает заумная поэзия.

Такие опыты тоже были в некоторых ее поэмах. Например, в ее «Поэме воздуха». Она и по этому пути тоже, пожалуй, идет, совсем уже уходит от смысла и звучание слов, сочетание слов, сочетание звуков становится, может быть, более важным для нее. Это путь, по которому шли наиболее радикальные футуристы, напомню – Алексей Кручёных, иногда Хлебников. Но это, еще раз повторю, не главный прием в ее поэзии. А вот соединение сходно звучащих слов – это ее, это она любит. И таким образом она обращает внимание на форму слова, еще раз повторю.

И с этим вниманием к фонетике соединяется, сочетается еще один прием поздней Цветаевой: очень часто она строит свои стихи как цепочку уточнений. Она берет какое-то слово в начале стихотворения, казалось бы, почти случайное слово, и дальше она начинает, перебирая, повторяя слова, при этом подбирая сходно звучащие слова, искать точное слово, то слово, которое, собственно говоря, ей и нужно. Ну, давайте начнем с такого почти, как говорит Михаил Леонович Гаспаров, автопародийного обнажения этого приема поиска точного слова из поэмы Цветаевой «Крысолов». В поздней поэме Цветаевой «Крысолов» есть такой фрагмент, где персонаж не может вспомнить ключевое слово, которое он должен вспомнить. Это слово – «интернационал».

И сказано об этом так:

– Слово какое?
– Слово такое.

(Силясь выговорить):

Не терял.
Начинал.
Интеграл.
Интервал.

Наломал.
Напинал.
Интерна —
цио…

Здесь мы видим, как поиск точного слова происходит на наших глазах. Подбираются близкие по звучанию слова. Здесь это сделано так юмористически, сатирически. Интернационал – это как бы и значит и интеграл, и интервал, и «наломал», и «напинал»… Здесь вспоминается революция с ее ужасом и ее насилием. В других стихах это сделано не так броско, не так откровенно, но это тоже там присутствует – поиск точного слова. Все стихотворение строится как поиск этого слова. И тем самым наше внимание переключается к звучанию слова, к слову, а не только к предмету, который это слово обозначает, или даже, скажем точнее, не столько к предмету, сколько к слову.

Вот одно из самых знаменитых стихотворений поздней Цветаевой, построенное по такому принципу:

Рябину
Рубили
Зорькою.
Рябина —
Судьбина
Горькая.
Рябина —
Седыми
Спусками…
Рябина!
Судьбина
Русская.

Здесь нет зауми, здесь очень понятно, что Цветаева хочет сказать. Но к этому смыслу и к этому ключевому понятию, которое в конце возникает, к этому ключевому определению рябины… Собственно, она ищет, что такое рябина, вот на этот вопрос она отвечает в своем стихотворении. «Рябина – судьбина русская» – вот к какому ответу она приходит. И за этим встает, конечно, сразу очень большое количество смыслов. Это и горечь этой рябины: «Рябина – судьбина горькая», говорит Цветаева выше. Это и фольклорный смысл, который связан с этим образом, потому что в очень большом количестве русских народных песен обыгрывается этот образ, например, в знаменитой песне о рябине, которая хочет к дубу перебраться.

Но приходит к этому определению Цветаева так, как мы с вами это описывали: перебирая слова, подбирая в разной степени сходные по звучанию слова, привлекая внимание к самому этому слову «рябина» и производным от него, от этого слова, Цветаева приходит к смысловому выводу, важному для нее. Федор Степун несколько иронически, кажется, называл такой способ Цветаевой «фонологической каменоломней». Она как бы ломает камни, откалывает камни слов, ища нужный ей смысл.

«Вскрыла жилы…»

Давайте попробуем прочесть еще одно такое позднее стихотворение и тоже увидеть, как она привлекает внимание читателя к слову, к его звучанию, как она уточняет смысл слова в течение всего стихотворения и как смысл стихотворения вытекает как раз из этого внимания к слову, внимания к звучанию слова и к тому, как она уточняет. Один сюжет стихотворения – то, о чем она говорит, другой – мы следим за тем, как уточняется, как находится нужное слово, нужная формула.

Вскрыла жилы: неостановимо,
Невосстановимо хлещет жизнь…

Вот оно, с первых строчек мы это видим: жилы и жизнь – слова, которые она сталкивает. А еще более, конечно, откровенно она сталкивает противоположные друг другу по смыслу слова: «неостановимо» и «невосстановимо». Вот она сталкивает эти слова в первой строфе.

Дальше:

Подставляйте миски и тарелки!
Всякая тарелка будет – мелкой,
Миска – плоской.
Через край – и мимо…

Вот возникает это слово. «Неостановимо», «невосстановимо», дальше она подбирает слово, сходное по звучанию: «мимо».

… Через край – и мимо
В землю черную, питать тростник…

И дальше идет целая цепочка уточнений, мы сейчас прочтем эти строчки и увидим, как она уточняет смысл, как она уточняет то, что она хочет сказать. Смотрите:

Миска – плоской.
Через край – и мимо
В землю черную, питать тростник,
Невозвратно, неостановимо,
Невосстановимо хлещет стих.

Мы видим, что цепочка этих слов привлекает наше внимание, как это у Цветаевой часто бывает, даже не к целым словам, даже не к корням этих слов, но просто к приставкам! Здесь за счет того, что возникают эти приставки «не-», серией нанизываются: «не-возвратно», «не-остановимо», «не-восстановимо» – возникает это звуковое подобие и, еще раз повторю, рождается смысл, который есть в этом стихотворении.

Можно это стихотворение, конечно, разбирать и с точки зрения смысла тоже, и этот смысл для Цветаевой тоже будет очень важен, но смысл этот рождается из внимания Цветаевой к слову. Еще раз напомню, для чего мы все это делаем: я хочу показать, как Цветаева окружающий реальный мир, предметный мир, мир уюта, мир своей детской комнаты, чтобы хоть как-то можно было жить в этом мире поэту, заменяет миром слов, привлекая наше внимание к разным составляющим этого слова, к фонетическому звучанию, к точному слову, которое она ищет через подбор слов неточных.

Третий прием

И теперь давайте мы с вами разберем еще одно стихотворение Цветаевой, разберем его более подробно. Это шестое стихотворение из знаменитого цикла Цветаевой «Стол» 1933 года. Мы увидим с вами еще один прием. Вот мы с вами перечислили два главных приема, с помощью которых Цветаева привлекает внимание к слову. Это подчеркивание звучания слова, это уточнение смысла слова, и вот теперь третий прием. Какой?

Я бы это назвал, рискнув, может быть, потому что это несколько смешно может прозвучать, но я более точного слова не могу найти: это слово – «высасывание». Высасывание смысла слова. Мы говорили с вами о звучании, о подборе, а теперь давайте поговорим о том, как Цветаева берет слово какое-то и пытается высосать из него все смыслы, которые только из этого слова можно высосать, все смыслы, которые можно получить с помощью словесной и поэтической обработки этого слова. И это, собственно говоря, будет то слово, которое в данном случае поставлено в заглавие цикла. Это слово «Стол». Посмотрим, как Цветаева в данном стихотворении работает со словом «стол». Будем читать его не сразу целиком, а давайте попробуем прочесть его по строфам и по строфам разобрать.

Итак, читаем.

Квиты: вами я объедена,
Мною – живописаны.
Вас положат – на обеденный,
А меня – на письменный.

Ну, в этой первой строфе мы видим загадку, которую Цветаева задает читателю, собственно говоря, простую загадку в данном случае, потому что цикл называется «Стол». Что она делает в первой строфе? Она вспоминает о двух типах столов. В русском языке нужно два слова, которые она и употребляет – «обеденный стол», «письменный стол». В английском языке это, собственно, два разных слова: есть слово table – тот стол, за которым едят, и слово desk – тот стол, за которым пишут.

И вот Цветаева что делает: раз уж она начала про стол говорить, она здесь в последнем, ключевом стихотворении говорит о двух значениях, о двух разных столах. И это дает ей возможность, собственно говоря, прийти к тому разделению, с которого мы начали эту лекцию: прийти к разделению мира своего, мира идеального… Только теперь это уже не будет мир детской, это не мир, где есть игрушки, где есть рядом сестра, есть мама, где есть рояль, рядом с которым можно играть. Нет, все это отодвинуто. Все это в поздних стихах становится уже неважным.

А это какой мир? Это мир творчества, это мир письма. И, соответственно, стол, за которым она сидит и пишет свои тексты. Это с одной стороны, по одну сторону баррикады. А по другую сторону баррикады кто? А по другую сторону баррикады мир, который ее окружает, и представители этого мира, т.е. мы с вами все, люди, которые Цветаеву окружают. И она делает это разделение через разделение этих двух столов, и это ей помогает охарактеризовать себя и мир.

Давайте еще раз прочтем эту строфу. «Квиты» – т.е. мы в расчете с вами. Вот итог. Тоже Бродский писал про это очень здорово, что Цветаева начинает там, где другие заканчивают. Можно было бы представить себе стихотворение другого поэта, которое бы завершалось словами «Квиты: вами я объедена, мною – живописаны». Вот итог. Цветаева здесь начинает. Вот итог подведен, а теперь уж я вам скажу, после того, как этот итог подведен.

Какие отношения она выстраивает? «Вы все время едите, обедаете, ужинаете и завтракаете, и не просто едите, а меня объедаете, мне не даете наесться никогда. Квиты: вами я объедена, – говорит она. – А я что? А я вас изображаю, а я о вас пишу: мною живописаны».

Сразу она описывает эти отношения, и дальше те две строки, о которых мы с вами говорили: «Вас положат – на обеденный, // а меня – на письменный». И здесь мы с вами не обратили внимание на самое главное. «Квиты» – это итог. Жизненный итог какой, чем все кончается, к сожалению, для любого человека? Смертью все кончается. И здесь она вспоминает про русскую традицию: когда человек умирает, то его тело и гроб часто ставят на стол. Вот, собственно говоря, и еще одно значение слова «стол» для нее становится важным уже в самых этих первых строчках. Вот человек ел, ел, ел, умер – и его положили на обеденный стол. А другой человек, т.е. я, писал, писал, писал, умер – и мой гроб поставят на письменный стол.

Что дальше? Что во второй строфе?

Оттого что, йотой счастлива,
Яств иных не ведала.
Оттого что слишком часто вы,
Долго вы обедали.

Здесь она продолжает это противопоставление: я, занимающаяся творчеством, едящая мало… Здесь возникает вот эта тема: «мало» – «много». Я ела мало, «йотой счастлива, явств иных не ведала». А вы на протяжении всей своей жизни занимались только тем, что ели, ели и ели.

Я обещал, что будет похоже на раннего Маяковского? Ну, вот мы, кажется, в этом стихотворении это и наблюдаем. Действительно, у раннего Маяковского, мы с вами говорили это в лекции про Серебряный век, посвященной раннему Маяковскому, – что у него человек, который все время ест – это неприятный персонаж.

Цветаева еще усиливает, она вообще всю функцию людей, которые ее окружают, вообще все жизненные функции людей сводит только к еде. Тех людей, которые ее окружают. Что дальше, в следующей строфе?

Всяк на выбранном заранее –
(Много до рождения!)
Месте своего деяния,
Своего радения…

Здесь возникает новая тема. Какая тема? Во-первых, тема предопределенности. Эти места – столы, письменный и обеденный – на самом деле у Цветаевой оказываются выбранными даже не самими этими людьми, а много до рождения. Бог возникает, который вас всех посадил за обеденный стол, а меня – за письменный стол. И такому же, как кажется, пониманию этой строфы служит и слово «радение», взятое из такого почти религиозного словаря. Стол оказывается не просто местом, где обедают и пишут, а местом деяния, местом радения: вашего и моего. Местом службы, если хотите. Моя служба – это написание текстов, а ваша служба, ваша роль в жизни – это еда, еда и еда.

Также не будем забывать о тех приемах поэтики Цветаевой, о которых мы уже говорили: фонетическое сближение (здесь очень чувствуется: рождение – деяние – радение) и поиск точного слова. Собственно говоря, в этой строфе это и происходит. «Всяк на выбранном заранее – (много до рождения!) месте своего деяния…» Ой, нет, как бы спохватывается она, «деяние» не совсем точное слово, давайте еще более острое слово найдем, еще более связывающее людей с религиозной жизнью: «своего радения».

А вот дальше идут знаменитые цветаевские противопоставления, знаменитые и в этом стихотворении, и вообще это один из ее основных приемов. Она, противопоставляя себя и мир, очень часто к таким противопоставлениям прибегает и очень часто это делает с помощью тире, потому что тире – это очень удобный для противопоставления знак. И в этом стихотворении она это делает тоже, совершенно виртуозно.

Вы – с отрыжками, я – с книжками,
С трюфелем, я – с грифелем,
Вы – с оливками, я – с рифмами,
С пикулем, я – с дактилем.

Эта строфа, как кажется, является такой идеальной иллюстрацией к нашей лекции, потому что здесь налицо все приемы привлечения внимания к слову, о которых мы с вами говорили. А вдобавок еще и цветаевский основной жизненный пафос тоже выражен. Люди вокруг все связаны оказываются с мотивами еды и физиологических отправлений после еды. Смотрите, через какие слова она это дает: «отрыжки», «трюфель», «оливки», «пикуль». Все связано с едой. А я связана с чем? С поэзией, со словом. Т.е. я предстаю человеком слова, я живу в мире слова.

Еще раз мне хочется это подчеркнуть: вместо материального мира, мира еды – мир слова. И я оказываюсь представлена словами, которые фонетически звучат похоже на те, которые входят в мир еды, а по смыслу им абсолютно противоположны. Вместе отрыжек – книжками. Трюфелем – грифелем. Оливками – рифмами. Пикулем – дактилем (это поэтический размер). Дактиль – это поэтический размер. Вот это очень выразительная строфа, но это еще не конец. Цветаева этот образ стола и всего, что с ним связано, и всего, что связано со столами письменным и обеденным, продолжает развивать.

Посмотрите, что дальше в следующей строфе:

В головах – свечами смертными
Спаржа толстоногая.
Полосатая десертная
Скатерть вам – дорогою!

Здесь про этих людей она пишет, и она не забывает, она продолжает эту тему – отпевания. Отпевание, потому что именно во время отпевания в голову умершему ставят свечи. А у этих людей вместо этих свечей будет спаржа. Здесь она играется внешним сходством стручков толстоногой спаржи со свечами. Почему полосатая скатерть? Потому что она будет дорогой! Видимо, имеются в виду эти полосатые столбики, которыми уставлена дорога.

Но важнее здесь, как кажется, обратить внимание вот на что. Цветаева здесь вспоминает про еще один предмет. Собственно говоря, это не стол, но предмет, который связан со столом, без которого обеденный стол не обходится: скатерть, которая лежит на этом столе. Она вспомнила про скатерть – она тут же вспоминает про эту поговорку, «скатертью дорога», т.е. «убирайся, уходи», и тут же использует этот образ по очень понятной причине: потому что она начала говорить о жизненном пути, об итоге этого пути (всех положат на стол, кого-то на обеденный, а кого-то – на письменный). И вот она вспомнила эту поговорку, и в этой поговорке ей, как кажется, важно слово «дорога». Вот эта дорога, этот жизненный путь, который завершается, вот вы идете, идете, идете по этому пути, и раз! – и в конце этого пути вы легли на обеденный, а я на письменный стол.

Дальше.

Табачку пыхнем гаванского
Слева вам – и справа вам.
Полотняная голландская
Скатерть вам – да саваном!

Еще один поворот темы. Давайте за этим попробуем следить. Собственно говоря, мне кажется, это то, что в поздних стихах Цветаевой заставляет нас наслаждаться этими стихами: как она замечательно умеет, еще раз повторюсь, высосать все смыслы, которые только можно высосать из любого образа, из любого слова.

Вот она взяла образ скатерти, нашла этот замечательный поворот темы: «скатертью дорога», и другой поэт, возможно, этим бы и ограничился. Это уже здорово. Нет, она продолжает. Она вспоминает, что скатерть сшита из полотна, и это подчеркивается в стихотворении: «полотняная голландская». А что еще из полотна шьют, что связано с концом человека, со смертью человека? Саван, т.е. то, во что его заворачивают. И вот она соединяет эти образы: Полотняная голландская / Скатерть вам – да саваном!».

А кроме того, она к теме еды добавляет еще одно плотское удовольствие – курение: «Табачку пыхнем голландского»… А кроме того, она продолжает свою фонетическую игру: «гаванского» – «голландская». Это слова не просто рифмующиеся, но и фонетически тоже сходные. Что теперь? Казалось бы, все уже сделано, здесь можно остановиться. Но нет, она находит еще один поворот для этой темы стола и скатерти в следующей строфе.

А чтоб скатертью не тратиться –
В яму, место низкое,
Вытряхнут вас всех со скатерти:
С крошками, с огрызками.

Здесь снова подхватывается ей тема, если хотите, метафизическая. Собственно говоря, все стихотворение, конечно, написано о метафизическом радении, о мистическом радении моем и низком радении вашем. Но здесь она что вспоминает: вот пир закончен. Поели. Что дальше делается? Дальше мусор со скатерти (она не оставляет этот образ скатерти) стряхивают куда? В помойную яму. Вот об этом она и пишет. А параллельно она говорит о человеческом пути. Человек, который ел и больше ничего не делал в своей жизни, умер, и его вместе с едой какая-то высшая рука, метафизическая рука стряхивает в «яму, место низкое». Обратите внимание, нам сейчас это понадобится для анализа последней строфы, движение, кажется, впервые здесь появившееся. Было горизонтальное движение, по дороге как бы мы шли, теперь движение вниз, в «яму, место низкое», в помойную яму или в могилу, как в помойную яму, стряхивают этих самых людей.

И, наконец, финальная строфа, самая сильная, как и положено в мощном стихотворении.

Каплуном-то вместо голубя
– Порх! душа – при вскрытии.
А меня положат – голую:
Два крыла прикрытием.

Вот у нас только что было движение вниз, теперь она вспоминает о том, что будет за пределами смерти, что будет после похорон. А будет что: будет воскресение. Должно быть воскресение. Должно быть воспарение, душа должна воспарить! Вот у этих людей тут окончательное унижение: вместо голубя, символа души, очень устойчивого символа христианской души, в том числе и в живописи, у них оказывается каплун.

Что такое каплун? Это кастрированная птица. Чтобы она была более жирной, ее кастрируют. И вот у этих людей вместо души, вместо голубя – высокий образ – оказывается каплун, который порх! – т.е. толком даже не взлетит, приподнимется, и его жир заставит его опять упасть в эту помойную яму. Для чего это нужно? Для того, чтобы показать, какая участь ждет вас, какая участь ждет тех, кто живет в этом ненавистном, адском окружающем ее мире.

А что с ней? «А меня положат голую». Здесь продолжается и находит свое разрешение тема того, что «мне нужно совсем мало, у меня нет ничего. Я не ела, я была йотой счастлива, я явств иных не ведала. И у меня ничего нет, даже одежды у меня нет. Даже этого я не накопила за всю свою жизнь». А дальше она делает что: она от этого образа такого совершенно целомудренного на одну секундочку переходит к эротическому образу. Ну как же так, я – женщина, буду лежать голая на столе для всеобщего обозрения? Но не будет она лежать, потому что у нее образуются, сформируются после того, как она умрет, каплун и голубь – крылатые существа, а у нее тоже образуются крылья. Ну, конечно, это будут крылья не птичьи, это будут крылья ангельские. Она за свое служение, за то, что она была поэтом и в слове запечатлевала вас, упавших вниз, она вознесется вверх и станет ангелом.

Возможно, здесь дальним планом – это, конечно, не прямой, не главный подтекст, но подразумевается одна из многочисленных христианских легенд, и таких историй довольно много, когда человек, принявший христианство, должен был быть всенародно, публично унижен, его обнаженным выводят, чтобы толпа над ним смеялась, окружающая толпа как раз этих приземленных людей, и в последний момент Бог его каким-то образом спасает.

Я хочу вспомнить только про одну такую историю, которая была положена в основу сюжета знаменитой работы «Святая Инесса» де Риберы, испанского художника. Святую Инессу как раз должны были вывести на поругание всей толпе, она взмолилась Богу, и у нее за ночь выросли волосы, которые прикрыли ее наготу. Цветаева уподобляет себя вот такому человеку: за ее поэтический подвиг ей воздастся вот так. Отчасти Цветаева оказалась права, ее поэзия – это действительно одно из высших духовных достижений русской литературы ХХ века, ее влияние на русскую, а теперь уже и мировую поэзию, отчасти полученное, привитое через Бродского, до сих пор остается очень сильным. И когда мы дойдем до разговора о второй половине ХХ века, мы об этом еще подробнее поговорим.

Материалы
  • Гаспаров М. Л. Марина Цветаева: от поэтики быта к поэтике слова // Гаспаров М. Л. О русской поэзии: Анализы. Интерпретации. Характеристики. М., 2001.
  • Мнухин Л. А. Итоги и истоки. Избранные статьи. Болшево, 2008.
  • Швейцер В. А. Быт и бытие Марины Цветаевой. М., 1992.
  • Шевеленко И. Д. Литературный путь Цветаевой: идеология, поэтика, идентичность автора в контексте эпохи. М., 2015.
Галерея (56)
Читать следующую
9. М. Шолохов. «Тихий Дон»
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше