9
/19
М. Шолохов. «Тихий Дон»
Этапы писательской биографии Михаила Шолохова, истоки споров об авторстве романа «Тихий Дон», слабые и сильные стороны этого произведения.

Вопрос к вопросу об авторстве

Сегодня в центре нашей лекции роман Михаила Шолохова «Тихий Дон» и судьба Михаила Шолохова. И я бы хотел сразу с вами договориться, чего мы делать не будем. Мы с вами не будем сегодня на лекции обсуждать проблему авторства романа «Тихий Дон». Хотя эта проблема действительно по-настоящему острая и хотя существует целая небольшая библиотека текстов, написанных на эту тему, и среди авторов встречаются и вполне почтенные филологи: Ирина Томашевская, Зеев Бар-Селла; но мне кажется, что эти работы, во всяком случае пока, скорее увлекательные, чем убедительные.

Не говоря уже о том, что уж точно, и, кажется, этого почти никто не отрицает, Шолохов, даже если он использовал, а он, конечно, использовал другие тексты, об этом еще пойдет речь, возможно, в нашей лекции сегодня, сводил их вместе все-таки он. А для XX века тот человек, который делает монтаж, — это, в общем, тоже автор. Другое дело, почему этот вопрос вообще возникает. Вот этот вопрос мне кажется очень важным, и на него мы сегодня будем с вами отвечать. Можно, конечно, сказать, что, мол, есть один этот великий роман, а все остальное гораздо хуже качеством, что Шолохов написал от «Поднятой целины» до «Судьбы человека» и, скажем, «Донских рассказов», но ведь мы знаем довольно много примеров, когда автор написал одно великое произведение, а все остальное в сравнение с ним не идет.

В голову приходит и Грибоедов, конечно, как автор «Горя от ума», и тот писатель, о котором, даст бог, мы еще в рамках следующего курса нашего поговорим, Венедикт Ерофеев, автор «Москвы-Петушков». Тем не менее, никто никогда всерьез вопросов о том, является ли Грибоедов автором «Горя от ума» или Ерофеев «Москвы-Петушков», не задавал. Это очевидно. С Шолоховым такой вопрос встает. Почему?

Вот давайте сегодня с вами, когда мы будем говорить о биографии Шолохова, а нам придется о ней поговорить, и когда будем разбирать роман «Тихий Дон», мы будем помнить об этом вопросе. Может быть, еще раз повторяю, в самой лекции мы попробуем отчасти на этот вопрос ответить, почему вообще возникает вопрос о том, был ли Шолохов автором романа «Тихий Дон».

Отделение творчества от личной биографии

Родился Шолохов 11 мая 1905 года на хуторе Кружилин станицы Вёшенской, а умер — он прожил долгую жизнь — 21 февраля 1984 года, тоже в станице Вёшенской. И вот, собственно говоря, на эти даты и на это место сразу же можно обратить внимание, потому что Шолохов и здесь тоже довольно сильно выбивается из ряда советских писателей этого времени.

У многих советских писателей, у многих русских писателей этого времени стоит возле первой даты, даты рождения, какой-нибудь провинциальный город, или поселок, или деревня, но почти у всех видных советских писателей возле даты смерти стоит или Москва, или Ленинград, может быть, Киев, но чтобы стояла при дате смерти станица, таких случаев очень и очень мало. В этом смысле, повторю, Шолохов во многом уникум.

Это тем более будет интересно, это тем более заслуживает какой-то рефлексии и какого-то, может быть, анализа, если мы вспомним, что, вообще говоря, Шолохов начинал как такой типовой советский писатель. Он учился еще до революции, разумеется. Он учился в Каргинской начальной школе, потом в гимназии, получил 4 класса образования, а после революции работал на всяких советских должностях там у себя, на Дону.

Был служащим ревкома, был учителем начальной школы, был комиссаром по хлебу. Обратим внимание на этот факт особый: Шолохов не понаслышке знал, что такое продразверстка и как у крестьян отнимают хлеб.

А вот осенью 1922 года он поехал в Москву, и в Москве он начал делать карьеру, типичную для многих молодых писателей того времени советских. Он участвует в кружке «Молодая гвардия», который работает под эгидой одного из самых одиозных объединений литературных. Мы говорили уже об этом объединении. Он работает под эгидой РАППа. Первая публикация Шолохова состоялась в 1923 году, и вот в 1925 году происходит это чудо, о котором мы уже сказали. В 1925 году Шолохов внезапно уезжает из Москвы, возвращается на Дон и сосредотачивается на написании крупного эпического произведения, то есть «Тихого Дона».

В конце 1927 года первая книга «Тихого Дона» предложена в журнал «Октябрь». Редакция почти с ужасом воспринимает эту книгу, и только помощь маститого писателя Серафимовича помогает эту книгу напечатать. В марте 1929 года впервые возникает разговор о плагиате. Шолохова даже собираются судить судом чести, но в «Правде», в главной большевистской газете, в главной партийной газете «Правда», 29 марта 1929 года появляется письмо руководителя РАПП, в котором Шолохов берется под защиту, а о врагах его говорится, что они сеют злобную и мелкую клевету.

Вот тоже такая загадочная история. Мы пока задали несколько загадок, а отгадок на них пока что нет. Продолжим рассказывать. Дальше я обещаю, что почти на все вопросы мы попробуем ответить. В начале 30-х годов как бы между делом, между работой над «Тихим Доном», Шолохов пишет «Поднятую целину».

И тут нужно упомянуть еще один факт, тоже важный для нашего разговора, на котором сосредотачивается, говоря о Шолохове, прекрасный литературовед, на работы которой я во многом опираюсь в этом курсе, Мариэтта Омаровна Чудакова.

Она говорит о том, что начиная с 1921 года Шолохов пишет письма Сталину, в которых он защищает своих друзей, своих приятелей, подвергающихся нападкам большевиков, пишет письма о своих друзьях, которые становятся жертвами коллективизации. И Чудакова очень точно замечает, что, вообще говоря, такая традиция — это традиция очень давняя, и русские писатели всегда заступались за слабых, за оскорбляемых, за обижаемых. Можно вспомнить и пример Достоевского, и пример Чехова, и пример Толстого. Но здесь есть большая разница. Эта защита была публичной. Эти письма властителям были открытыми письмами. В случае с Шолоховым мы имеем совершенно противоположную картину. Шолохов пишет эти письма тайно. Он защищает своих друзей, он защищает своих земляков, но избегает какой бы то ни было публичности.

И вот здесь, мне кажется, мы можем уже начать потихонечку отвечать на вопросы, которые мы выше задали. Почему Шолохов уезжает из Москвы? Как кажется, и об этом тоже пишет Чудакова: как раз, что для Шолохова, возможно, было очень важно написать, и не только написать, и опубликовать свой главный роман, роман «Тихий Дон», что он всю свою жизнь и всю свою писательскую карьеру поставил на службу этой задаче: непременно написать, и, может быть, еще более важно, об этом сказать важно, не только написать, но и опубликовать в советской России, в Советском Союзе произведение, в котором он сможет высказаться максимально откровенно о том, что произошло, максимально правдивый текст он сможет написать.

И это, кажется, объясняет, почему Москва им была оставлена. Потому что в Москве так или иначе он, во-первых, вписывался в какие-то литературные группы и должен был вольно или невольно подчиняться правилам, которые диктовали эти литературные группы. Во-вторых, мы с вами уже немножко говорили о том, что Москва — это был такой сервильный, лояльный город, город-столица советского государства, и, соответственно, так или иначе Шолохов был на виду в Москве. Уехав к себе на Дон, он смог во многом освободиться от того диктата, от того давления, которое, как вы помните, мы говорили в самой первой лекции этого цикла, государство оказывало на писателей.

А очень рано завязавшиеся личные отношения со Сталиным, как кажется, тоже были для него очень важны, потому что в Сталине он увидел того человека, который мог его роман, еще раз повторю, небывало смелый, мы еще об этом будем с вами говорить, и небывало откровенный для советского романа этого времени, смог прикрывать от нападок. Возможно, и помощь Серафимовича, и, возможно, и письмо руководителей РАПП с защитой Шолохова как раз являлось следствием воздействия Сталина, лично Сталина на всю эту ситуацию, и Шолохову дали возможность напечатать этот роман.

Точно так же, как кажется, этот факт объясняет и то, почему писал Шолохов письма не публичные, а тайные. Как человек он заступался за своих друзей, но это не должно было быть публичным, это не должно было быть сделано громко, как это делали Короленко, или Чехов, или Толстой и Достоевский, потому что тем самым, если Шолохов бы эти письма писал как письма публичные, это бы бросало тень на адресата. Это бросало бы тень на тех, к кому он обращался. Видимо, это входило в правила игры.

Ему позволялось, ему можно было сделать то, что нельзя было сделать никому. Он мог писать то, чего не мог писать никто, но за это он должен был играть по определенным правилам: сидеть у себя тихонечко там на этом Дону своем и не являться фигурой общественной жизни и писать разменные вещи, «Поднятая Целина». Он мог прославлять не в главной своей вещи, не в самом заветном своем романе, «Поднятая целина» он мог прославлять коллективизацию для того, чтобы суметь сказать главное, для того, чтобы суметь сказать правду в своем заветном романе «Тихий Дон».

То есть в каком-то смысле он стал заложником написания и опубликования этой книги, и в его случае, как пишет Чудакова, мы имеем дело с таким очень резким отделением творчества от личной биографии. В творчестве, в главном своем романе это был один писатель, один человек, а публично это была совершенно другая фигура. И совмещение, собственно говоря, мы уже и на главный вопрос потихонечку начали с вами отвечать, это очень трудно совместить. Очень трудно совместить вот этого человека, Шолохова, а мы увидим, что чем дальше, тем труднее будет это совместить, и писателя, автора романа «Тихий Дон».

В этом смысле можно говорить о Шолохове как о фигуре трагической в квадрате. Не только он шел на какие-то компромиссы, чтобы написать и напечатать этот текст, но, собственно говоря, его писательская биография очень рано кончилась, очень рано для большого писателя. Он печатает в 1940 году финал романа своего «Тихий Дон» в журнале «Новый мир» и всё, и на этом всё, собственно говоря, кончается.

Небывало смелый роман

Здесь нужно сказать в скобках, а это важно, что за каждую строчку этого романа он бился с цензурой, он писал письма начальству, он старался изо всех сил. И действительно, этот роман, я уже сказал это дважды, а теперь, собственно говоря, может быть, имеет смысл пояснить, что я в это вкладываю. Почему это был небывало смелый роман? Сразу по нескольким причинам. Во-первых, такая бросающаяся в глаза причина, очевидная причина — Шолохов написал роман, где о Белом движении, о казаках, которые приняли сторону белых, говорилось не с ненавистью, не с абсолютным осуждением, а говорилось с пониманием. Их точка зрения тоже учитывалась в этом романе, и Шолохов скорее в этом романе выстроил такую картину равновесия: есть белые, есть красные, и за теми, и за другими есть своя правда.

Для этого времени это уже совершенно невозможная ситуация, то есть можно было писать это в стол, можно было пытаться до определенного года, мы помним с вами, до 1929 года что-то такое, как говорили тогда, протаскивать, в зарубежных, в заграничных журналах пытаться печатать, но в советской стране, в Советском Союзе этого печатать было уже абсолютно невозможно. Шолохову, пусть с нажимом, пусть с неизбежными какими-то потерями, которые он все-таки терпел, когда он проталкивал эту вещь в печать, Шолохову это позволили сделать.

Точно так же — мы еще будем с вами, наверное, говорить об этом в нашем курсе — точно так же никому не было позволено изображать любовь так, как ее изображает Шолохов в своем романе «Тихий Дон». Литература советская к этому времени, к концу 20-х, уж я не говорю про 30-е годы, можно сказать, что ее стерилизовали. Писатели изображали любовь между мужчиной и женщиной исключительно как любовь целомудренную. То есть, конечно, было понятно, что откуда-то берутся дети и вообще есть какая-то другая сторона, все это понимали. Понимали все это устно, но в тексты это не проникало. Как только герой начинал приобнимать героиню, опускался занавес над сценой, и дальше он поднимался уже, когда они со своим счастливым ребенком шли по улицам Москвы, Ленинграда или какого-нибудь другого города. А еще лучше бы, чтобы вообще они любили не столько друг друга, сколько партию родную.

Вот с Шолоховым ситуация была абсолютно не такая. В его романе мы находим описание любви как любви чувственной в том числе. И если мы положим рядом большие тексты, большие произведения этого времени и роман «Тихий Дон», то мы увидим, что в самых-самых разных смыслах это роман такой небывало резкий, небывало смелый, небывало, я даже не побоюсь этого слова, глубокий. Вот так вот, с такой степенью глубины, кажется, никто в это время из живших в Советском Союзе, живших в советской России и печатавших свои произведения в советской России это время не описывал.

А что было дальше?

А дальше, я сказал, в 1940 году печатается последняя часть «Тихого Дона», а дальше Шолохову предстоит прожить еще ни больше ни меньше как 44 года. И то, что дальше с Шолоховым происходит, можно назвать таким скольжением по наклонной плоскости вниз. Нравственной его высшей точкой и писательской его высшей точкой стал «Тихий Дон». А что было дальше?

А дальше было вот что. В 1956-1957 году Шолохов пишет рассказ «Судьба человека», по которому потом будет поставлен фильм, где Бондарчук, Сергей Бондарчук в главной роли играет, и этот рассказ, нам сейчас это трудно почувствовать, нам, не воевавшим, слава богу, людям, не воевавшим в Великую отечественную войну, но этот рассказ вызвал гнев у огромного количества воевавших людей.

Потому что, если в «Тихом Доне», в романе «Тихий Дон» главное, что есть, — это правда, это попытка максимально правдиво отразить ту ситуацию, которая сложилась в России в конце 1910-х, начале 1920-х годов, то в основе рассказа «Судьба человека» лежит просто вранье. Как вы помните, в этом рассказе описывается судьба солдата, Андрея Соколова, который попадает в плен, которого сажают в концлагерь, потом из этого концлагеря он бежит, возвращается к своим. И что же дальше с ним происходит? А дальше он получает возможность воевать с нацистами спокойно, и никто ему не припоминает тот факт, что он сидел некоторое время в нацистском концлагере.

Все, кто воевал, все, на чьих глазах такие судьбы разворачивались, а это довольно многочисленные случаи были, когда люди попадали в плен и потом их освобождали или они сами убегали из лагеря, они видели, что с этими людьми было. Большинство этих людей, совсем даже не как Андрей Соколов, начинали воевать, а их отправляли в лагерь. Вот мы с вами будем говорить еще, может быть, о рассказе Варлама Шаламова «Последний бой майора Пугачева». Вот там описан типический случай. Вот там описано то, что происходило с этими людьми: люди, которым не доверяли свои, люди, которые отправлялись после немецкого концлагеря, после Освенцима или Майданека, отправлялись в ГУЛАГ.

Ну хорошо, можно ответить: ну а ведь были какие-то, которые, как Андрей Соколов, которых все-таки в лагерь не отправили. Да, были, но Шолохов называет свой рассказ не «Судьба Андрея Соколова», Шолохов называет свой рассказ «Судьба человека», то есть он претендует на обобщение, вот так, как было со многими и многими людьми, пишет Шолохов. И это очень выразительный пример вранья в литературе, тот редкий случай, когда можно поймать просто за руку писателя и сказать ему: «Поздравляю вас, гражданин, соврамши».

В 1960 году Шолохов выпускает второй том «Поднятой целины», который не сравнится по уровню, по качеству не только с «Тихим Доном», но и с первым томом этой книги. В 1960 году он получает Ленинскую премию, по совокупности. И, наконец, в 1965 году с ним происходит такое важное событие: он получает Нобелевскую премию по литературе, которую — сейчас эти документы уже напечатаны — он получает как бы в размен за то, что Пастернак в 1958 году получил эту Нобелевскую премию по литературе.

И существуют документы, где ЦК партии пытается влиять на Нобелевский комитет, еще в 1958 году, еще до того, как Пастернак ее получил. И они пишут: «Ну что же вы даете этому отщепенцу, непонятно кому? Давайте Шолохову». И когда получил эту премию Пастернак, это, конечно, была пощечина Советскому Союзу, не России, не людям России, но официозному начальству. И как бы в размен за это, как бы извиняясь за это, премию эту получил Шолохов, который произнёс… В отличие от Пастернака, который, как мы знаем, вынужден был отказаться от этой премии, Шолохов поехал в Стокгольм получать премию, и он там произнёс речь. И маленький кусочек из этой речи я хочу привести, чтобы было понятно, во что Шолохов уже к 1960 году превратился.

Что он говорит: «Я представляю здесь большой отряд писателей моей родины». Это вот одна цитата. Еще одна маленькая цитата, про роман он говорит: «Этот жанр по природе представляет самый широкий плацдарм для художника-реалиста». То есть это не была живая речь. Раз в жизни писателю, как известно, Нобелевская премия дается один раз, вот раз в жизни писателю дается возможность высказать свое человеческое и писательское кредо. Мы видим, что Шолохов сдулся, что его как писателя уже почти нет, что он вместо того, чтобы говорить живые слова, пускай какие-нибудь корявые слова, неправильные, неудачно слова формулировать, он говорит штампованными оборотами. «Большой отряд писателей моей родины». Просто дальше уже ехать некуда.

Но это еще не всё. В апреле 1966 года на XVIII съезде КПСС, а Шолохов уже, как такая марионеточная фигура, избирается на всякие съезды партийные, из писателя он превращается, когда его главная миссия выполнена, его писательское предназначение уже выполнено после «Тихого Дона», и он дает себя сделать такой фигурой марионеточной абсолютно, лауреат Ленинской премии, теперь уже и Нобелевской. И вот он выступает на XVIII съезде КПСС, и выступает он там с речью.

А как раз в это время разворачивается процесс против двух писателей, которые публиковали свои произведения на Западе, под псевдонимами. Это был Андрей Синявский и Юлий Даниэль, которых «разоблачили» и которых посадили в тюрьму за то, что они осмелились это сделать. И вот Шолохов выступает. Он в своей речи упоминает Синявского и Даниэля. И что же он делает? Мы уже знаем, мы с вами сегодня даже об этом уже говорили, русский писатель заступается за тех, кто оказался в беде, тем более он заступается, конечно, за своих собратьев, за пишущих людей, которые оказались в беде. Это обязанность русского писателя, если хотите. Есть некоторая традиция, которая двухвековой по крайней мере историей русской литературы поддержана.

Что говорит Шолохов о Синявском и Даниэле: «Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные 20-е годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а руководствуясь революционным сознанием, ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни». Конец цитаты. Писатель, требующий не смягчения наказания для своих собратьев и не молчащий об их участи, а требующий ужесточения наказания для своих братьев-писателей, — это, в общем-то, такая почти уникальная ситуация для русской литературы.

В 1966 году Шолохов дает интервью большое, где он опять к этой теме еще раз возвращается, и говорит он так: «Где бы ни выступал советский человек, он должен выступать как советский патриот. Место писателя в общественной жизни мы, советские литераторы, определяем как коммунисты, как сыновья нашей великой родины. Совсем другая картина получается, когда объявляется некий сочинитель, который у нас пишет об одном, а за рубежом издает совершенно иное. Пользуется он одним и тем же русским языком, но для того, чтобы в одном случае замаскироваться, а в другом — осквернить этот язык бешеной злобой, ненавистью ко всему советскому». Конец цитаты.

Вот, кажется, это, вот этот фрагмент из интервью как раз очень многое объясняет в том, почему, собственно, Шолохов вообще стал вдруг говорить о Синявском и Даниэле. Да, здесь мы слышим какие-то такие тявкающие, гавкающие обертоны, вообще характерные для советской пропаганды, «оборотни» и все такое, это понятно. Но сквозь это просвечивает, сквозит искреннее возмущение, которое, как мне кажется, собственно говоря, это не мне кажется, эту цитату приводит в своих работах Мариэтта Омаровна Чудакова и совершенно справедливо пишет, что здесь есть совершенно такое искреннее чувство у него. «Ну как же так? Вот я для того, чтобы напечатать «Тихий Дон» здесь, в Советском Союзе, пожертвовал буквально всем: публично не защищал своих друзей, не остался в Москве жить, вообще просто кончился как писатель, только чтобы суметь это здесь напечатать, чтобы изменить советскую ситуацию. И вот вы двое, живущие в Москве, благополучные литераторы, вот вы двое на Западе печатаете свои вещи, а у нас печатаете другое». Понятно, что Шолохова это должно было возмутить.

Дальше Шолохов будет еще выступать против Солженицына, ему будет отвечать Лидия Корнеевна Чуковская, но мы можем такой обзор краткий биографии Шолохова закончить одним чрезвычайно красноречивым фактом. С 1969 года по 1984 год Михаил Шолохов не напечатал и не написал ни одной строчки художественной прозы. Ни одной строчки художественной прозы его в печати не появилось.

В контексте самых больших произведений

И вот теперь мы можем, как кажется, перейти, ответив на те вопросы, на которые мы хотели ответить в рамках биографии Шолохова, теперь мы можем перейти к разговору, короткому, впрочем, разговору о романе «Тихий Дон» и еще раз повторить, что это был небывало смелый роман, роман о революции и гражданской войне, герой которого не вписывался своей незаурядностью и тяготением к свободе и совести в строящееся большевиками общество, у которого были сложные отношения с любящими его женщинами. И я думаю, что, может быть, кто-нибудь из вас уже подумал про то, на что я хочу как бы натолкнуть сегодня своих слушателей.

Не кажется ли вам, что это похоже на самом деле немножко на другой роман, где тоже есть герой, нетривиальный, действующий во время гражданской войны, который тоже разрывается между женщинами, которые его любят? Я имею в виду роман Бориса Леонидовича Пастернака «Доктор Живаго», о котором мы с вами еще обязательно подробно поговорим. И я думаю, что это сходство совершенно не случайное. Во-первых, оба хотели написать о главном, что произошло с их страной. А главное — это и была революция и ее последствия. Во-вторых, я думаю, что Пастернак сознательно во многом отчасти солидаризовался с Шолоховым, отчасти с ним полемизировал. Это разговор долгий, и сейчас мы его заводить не будем.

Но так или иначе, если мы в какой-то контекст и должны вписывать этот роман, роман Шолохова «Тихий Дон», то это контекст самых больших произведений русской литературы этого времени. «Доктор Живаго» — конечно, одно из ключевых произведений. Здесь, конечно, была горькая такая ирония в том, что Шолохова хотели вместо Пастернака сделать лауреатом Нобелевской премии советские чиновники.

Стилистическая мозаика

А вот что касается того, как это написано, вот здесь, как мне кажется, мы тоже можем попытаться, анализируя стиль и язык романа «Тихий Дон» коротко, мы можем попытаться продолжать отвечать на вопрос, почему иногда возникают сомнения в том, что это написал один человек, что этот роман написал один писатель.

Дело в том, что это чрезвычайно неоднородный и разнокачественный, я бы сказал, текст, текст, представляющий собой не разворачивание единого стилистического дискурса, а как бы составленный, как мозаика, из множества стилистических фрагментов. Приведем некоторые примеры. Совершенно очевидно, что в ряде случаев Шолохов подражает главным писателям, и не только писателям этого времени. Вот, например, у него возникает такая деталь. У женщины: «На смуглой шее два крупных пушистых завитка». Ну, конечно, любой внимательный читатель русской литературы вспомнит, что два завитка на шее — вообще это характерный прием Толстого, через такую деталь вводить героя своего, но, собственно говоря, и конкретные герои Толстого, например, у Катюши Масловой в романе «Воскресение» ровно эти два завитка пушистых на шее и мы встречаем.

В ряде случаев видно, что Шолохов внимательно читал Бунина. Вот, например, портрет одного из героев: «Перечитав телеграммы и сводки, он заботливо поправил [и вот дальше такая бунинская деталь] безукоризненно белый манжет, сочно оттенявший оливковую узкую кисть руки». Вот этот цветовой контраст, белый манжет и оливковая узкая кисть руки, — это приемы, которые любил очень в своей прозе (вспомним, например, «Господина из Сан Франциско») употреблять Иван Алексеевич Бунин.

Иногда кажется, что Шолохов использует и кинокартинки, которые он видел, фильмы, которые в это время уже были сняты. Вот, например, эпизод такой. Это речь идет о Первой мировой войне: «На полу, возле сукровищно-красного куска мяса, в кружочках жировых пятен, лежали, вяло распластавшись, выварившиеся, пухло-коленчатые черви». Ну, конечно, здесь не может не вспомниться одна из самых знаменитых сцен не только советского раннего, но и мирового кино: черви, которые кишат в мясе, легендарная причина бунта на броненосце «Потемкин», и эта сцена одна из центральных, одна из самых выразительных в фильме Сергея Эйзенштейна.

Экзотизмы и штампы

И вообще Шолохов довольно часто пытается, что называется, писать языком, писать ярко. Не всегда у него это очень хорошо получается. И особенно это видно, когда он доходит до пейзажа. Вот, например, несколько примеров таких стилистических красот, не очень уклюжих стилистических красот, которые мы находим в этом романе. Речь идет о пейзаже: «Меркло блестит мокрый щит наблюдателя». «Меркло», такое выразительное словечко. Или: «Далекие отсветы особенно ярко мережили небо». Или: «Сбочь хутора Татарского, по небу, изморщенному седой облачной рябью, колесило осеннее солнце».

Или вот такие красоты стилистические, Шолохов иногда и это тоже любит сделать: «Время заплетало дни, как ветер конскую гриву». Или: «Время утекло далеко за полночь. Над городом, простая, белесая, в распатлаченных космах облаков, стояла ночь». Вот это такой характерный для ориентальной прозы ход, использование таких редко встречающихся и фонетически эффектных слов. Попробуйте сами повторить это. Я вот не с первого раза, когда готовился к этой лекции, это смог сказать: «распатлаченных космах». Вот это характерно для такой прозы.

Или портрет шолоховский. Здесь часто Шолохов выступает в роли ученика Льва Николаевича Толстого, но, как писатель неопытный, перебарщивает. Мы знаем, что у Толстого, и вслед за ним, кстати, у Бунина тоже, такое бывает, выбирается одна деталь, характерная для облика персонажа, и начинает она многократно повторяться. Например, все мы помним волчьи уши Каренина из Романа Толстого «Анна Каренина». Шолохов выбирает деталь и начинает, когда ему нужно описать воинственного героя, он начинает этой деталью наделять вообще не одного героя, а всех персонажей, которые только ему под руку попадутся.

Вот, например, герои с оскаленным ртом. Это разные герои. Вот я сейчас приведу такую целую коллекцию этих оскаленных ртов из романа «Тихий Дон». «Не песня, а волчий нарастающий вой рвался из его оскаленного рта». Одна цитата, про одного героя. Теперь про другого: «На острых клыковатых зубах переливалась перламутром слюна». Про третьего: «Калмыков улыбнулся, разом оголив ровный навес зубов и розоватые здоровые десны. Узкие глаза его сморщились». Еще один герой, четвертый или пятый, я уже со счета сбился: «Он ткнул отставленным большим пальцем в сторону дворца и улыбнулся [мы уже ждем, это сейчас и будет – О.Л.], оголив плотные злые зубы». И еще один пример: «Он померцал черными, озлевшими вдруг глазами и, хищно оголяя плотные клыкастые зубы, крикнул» и так далее.

Любит иногда Шолохов щегольнуть, блеснуть экзотизмами, экзотическими словами вроде: «трельчатый звон в ушах», «околесив прогалину», «кохаемая на протяжении всей жизни». У него вот такой оборот встречается. Или, например: «потом обрадованно, потурсучив бороду» или «выдохнул [не свистящим, но] стенящим шепотом». При этом такой богатый язык, несколько нерасчетливо богато используемые экзотические слова очень часто у него соседствуют со штампами, со штампами, заезженными оборотами языка, что особенно и в ту, и в другую сторону создает ощущение такой некоторой нелепости стилистической. Вот, например: «В будущих классовых битвах мы будем в одних окопах», – такой вот образ. Будущие классовые битвы — это абсолютный, конечно, газетный штамп. Или, например, ему нужно написать, как герой что-то вспоминает. Как об этом Шолохов пишет? Он пишет так: «Память услужливо воскрешала пережитое». Нужно понять, что уже к этому времени вот этот ход, память, которая услужливо воскрешает пережитое, уже десятками, если не сотнями, встречался у других писателей.

Или, например, герой решает проблему — конечно же, об этом пишется, что Долгов сразу разрубил гордиев узел. А если герой встает или что-нибудь такое делает энергичное, физически сильный, то он делает это, это цитата, «молодым, упругим движением». То есть экзотизмы сочетаются со штампами. А кроме того, если вы помните хорошо этот роман, то вы обязательно помните, что целые страницы Шолохов отдает под необработанные, непережеванные газетные заметки, приказы, песни, куски, куски документов и так далее и так далее. И все это вместе создает, если тематически это роман очень цельный и очень сильный, то стилистически это создает некоторую какофонию, что действительно заставляет усомниться в том, как один человек может так по-разному, непохоже писать в разных кусках свой текст. И, собственно говоря, многие доказательства того, что это написал не Шолохов, строятся не только на том, что он не мог знать многого из того, о чем он там пишет, но и стилистически очень несходно он соединяет, склеивает разные фрагменты.

Сильные страницы романа

При этом хочется закончить на какой-то ноте, не критической, а восхищенной, потому что это роман большой, это роман важный, в этом романе иногда вдруг язык начинает слушаться Шолохова. В этом романе иногда вдруг Шолохов становится повелителем языка. Когда это происходит? Это происходит тогда, когда Шолохов доходит до той темы, которая его по-настоящему волнует. А по-настоящему волнует его, собственно говоря, одна тема, но очень и очень важная тема. Это тема земли, окружающей человека, окружающей крестьянина, окружающей казака, земли и любови к этой земле, как к женщине, а этих много фрагментов в романе, когда он доходит до такого, и усталости от того, что не дают этому несчастному казаку осесть на земле и заниматься своим любимым делом, заниматься тем, для чего он предназначен: пахать, сеять, собирать урожай и так далее и так далее. Вот, собственно, эти страницы, они очень в романе сильные. И опять же Шолохов это делает с силой, которой почти никакой писатель его времени не мог сделать, и он это смог напечатать. «Отстаньте от меня, дайте мне быть с моей землей».

И я, наверное, закончу тем, что приведу несколько цитат. Стилистически давайте попробуем услышать, почувствовать, насколько это все-таки стилистически лучше сделано, чем те ряды цитат, которые я приводил выше.

«Иван Алексеевич, глянув в последний раз, увидел эту ослепительно сверкающую полоску шелка, и перед глазами его почему-то встала взлохмаченная ветром-суховеем грудь Дона». Земля, которая сравнивается с полоской шелка, и оживление, причем оживление как бы под сурдинку Дона, грудь Дона, вот это очень хорошо, по-моему, сделано.

Или вот: «Кошевой, запрокинувшись на спину, молчал, долго глядел в вышнюю пустошь и, мечтательно улыбаясь, волнующе-нежно ласкал руками нахолодавшую, непреступно-равнодушную землю». Эта земля, которую ласкают, как женщину, заставляет вспомнить и о Маяковском с его сходными образами, и о Платонове.

И, наконец, последнюю цитату я приведу, чтобы благодарно закончить все-таки лекцию о Шолохове, короткий фрагмент, который тоже связан с темой войны, с темой смерти, с темой крови и с темой земли, главной темой Шолохова: «Пахло обтаявшим черноземом, кровью близких боев пахло».

Материалы
  • Чудакова М. О. Три "советских" нобелевских лауреата // Чудакова М. О. Новые работы. 2003 - 2006. М., 2007.
Галерея (53)
Читать следующую
10. А. Платонов. «Котлован»
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше