15
/19
М. Булгаков. «Белая гвардия»
Автобиографическая подоснова, главные темы и две группы персонажей первого романа Михаила Булгакова «Белая гвардия».

Очевидец и участник описываемых событий

Сегодня мы с вами начинаем разговор об одном из самых популярных, самых лучших русских писателей советского времени, о Михаиле Афанасьевиче Булгакове, и следующая наша лекция будет посвящена его итоговому роману, «Мастер и Маргарита». А сегодня мы будем говорить о первом романе Булгакова, «Белая гвардия», который был написан в середине 1920-х годов, первая часть которого была опубликована в журнале «Россия» в 1925 году, а полностью роман впервые вышел во Франции на русском языке в 1927-29 годах.

Мы уже с вами в лекциях так или иначе несколько раз заговаривали о Булгакове как о московском писателе, и это совершенно не случайно, потому что обойти эту фигуру, конечно же, невозможно, хотя сам Булгаков, как все вы, конечно, знаете, не был москвичом.

Он был киевлянином, и Киев во многие его произведения попал, и даже есть замечательная книжка киевского исследователя Мирона Семеновича Петровского о Киеве и его роли в жизни и в творчестве Булгакова. И тот роман, о котором мы сегодня будем говорить, местом его действия является Киев. В конце 1918 года в Киеве разворачивается действие «Белой гвардии».

Очень важно здесь сказать несколько слов о том, как Булгаков пришел к написанию этого текста. Во-первых, нужно, конечно, знать, что Булгаков не был сторонним наблюдателем вот в этой Гражданской войне, которая развернулась в России после октября 1917 года, и он воевал на стороне белых. И, собственно говоря, в Москву (не сразу правда, в столицу, но через Владикавказ) он уехал, отчасти заметая следы. Он решил остаться в советской России. Ему нужно было начать биографию с чистого листа. Москва была как раз таким городом, где это можно было сделать.

И, приехав в Москву, он, как многие писатели из тех, о которых мы уже говорили, — как Юрий Олеша, как Илья Ильф и как Валентин Катаев, которому специальную, отдельную лекцию мы не посвятили, но который тоже закономерно возникает все время в наших разговорах о литературе советского времени 1920-30-х годов — так вот, он, как и эти писатели, устроился работать в газету «Гудок». И так же, как Олеша, эту свою работу… А он публиковал фельетоны в газете «Гудок», и не только в этой газете, просто в «Гудке» больше всего он напечатал текстов, кажется.

Он, в отличие от Михаила Зощенко, о котором мы с вами подробно говорили и который свою фельетонную продукцию воспринимал как серьезную, большую литературу, Булгаков, как и Олеша (вот здесь опять в очередной раз удобно отметить такую разницу между петроградской и московской литературой этого времени), так вот, Булгаков эту свою работу воспринимал как абсолютную поденщину, очень ей тяготился, ругал себя в дневниках своих за то, что он себя отдает халтуре, вместо того, чтобы писать серьезные вещи. Однако если мы начнем сопоставлять его фельетоны газетные и те фельетоны, которые опубликованы в юмористических журналах, с его серьезными вещами, с «Мастером и Маргаритой», с «Записками покойника», «Театральным романом», с «Роковыми яйцами», с «Собачьим сердцем» да и с «Белой гвардией», мы увидим, что Булгаков, конечно, эту школу прошел не зря, что он очень многому научился, будучи фельетонистом, и стиль его, его тон во многом был выработан как раз в то время, когда он писал фельетоны.

В этом отношении Булгакова удобно сопоставить, конечно же, с Чеховым. Здесь можно вспомнить еще одну параллель или две параллели. Булгаков, как и Чехов, как известно, получил медицинское образование.

И, как и Чехов, Булгаков был не только прозаиком, но драматургом, и даже, как и Чехов, главным его театром в его жизни стал Художественный театр, и, как и Чехов, Булгаков работал со Станиславским. Так вот, сделав этот крен вбок, вернемся к основной теме.

Булгаков эту свою продукцию фельетонную воспринимал как то, что пишется исключительно для денег. Всерьез он писал «Белую Гвардию». Писал в довольно трудных условиях, потому что Москва в 1920-е годы жила бедно, во всяком случае, тот слой, к которому Булгаков принадлежал.

И Татьяна Лаппа, его жена с 1913 года, и которой первоначально должна была быть посвящена «Белая гвардия» (в результате она была посвящена второй жене Булгакова, Любови Белозерской), рассказывала о том, как Булгаков писал этот текст: «Писал ночами «Белую гвардию» и любил, чтоб я сидела около, шила. У него холодели руки, ноги, он говорил мне: «Скорей, скорей горячей воды». Я грела воду на керосинке, он опускал руки в таз с горячей водой». И вот в этих таких трудных условиях Булгаков пишет свой текст.

Кроме воспоминаний Лаппы, можно вспомнить, например, замечательные страницы «Записок покойника», где автобиографический персонаж пишет тоже роман, который называется «Черный снег», и, конечно, подразумевается именно «Белая гвардия» в виду. Вот давайте эти две вещи помнить: это заветная книжка, которая пишется в то время, ночью, по ночам, потому что днем все силы отнимают фельетоны, и второе — эту книгу пишет не просто свидетель, эту книгу пишет участник событий, воевавший на одной из сторон, воевавший на той стороне, которая проиграла. Но, так или иначе, в силу разных обстоятельств, прежде всего в силу того, что он был патриотом России (простите за эти громкие слова, но их можно, мне кажется, вполне сказать), он решает остаться в той стране, где победили те, с кем он воевал, победили его враги. Мне кажется, это довольно многое объясняет в «Белой гвардии», в том, какую тему Булгаков выбрал для этого своего романа, и в том, как эта тема в романе решена.

Перед тем, как начать разбор этого произведения, напомню только еще, что Булгаков первоначально собирался писать трилогию. Это должна была быть трилогия, где «Белая гвардия» должна была быть только первой частью, а в целом должен был быть описан весь период Гражданской войны, однако в результате Булгаков ограничился только этим романом, который потом был переработан в пьесу «Дни Турбиных», завоевавшую огромную популярность на сцене МХАТа, на сцене Художественного театра.

Эпиграфы из Пушкина и Апокалипсиса

Вот теперь мы можем переходить к разговору непосредственно уже об этом произведении, и я предлагаю ключ в нем попытаться увидеть в эпиграфе, а вернее, в двух эпиграфах, которыми этот роман сопровождается. Я их прочту.

Первый эпиграф: «Пошел мелкий снег и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась метель. В одно мгновение темное небо смешалось с снежным морем. Все исчезло.

— Ну, барин, — закричал ямщик, — беда: буран!

«Капитанская дочка». Второй эпиграф: «И судимы были мертвые по написанному в книгах сообразно с делами своими…».

Ко второму эпиграфу Булгаков не сделал подписи. Он не объяснил, откуда этот эпиграф взят, и для этого были у него причины, прежде всего связанные с цензурой. В том же «Театральном романе» мы помним, что редактор Рудольфи, который читает роман «Черный снег», велит автору вычеркнуть три слова из этого текста, и все они связаны с религиозными мотивами. В частности, слово «Бог» вычеркивается. Но большинство читателей той поры, конечно же, прекрасно знали, что эта цитата взята из одного из самых читаемых, одного из самых известных текстов, входящих в состав Нового Завета, — из Апокалипсиса, из его 20-й главы. Вот попробуем с вами подумать и порассуждать немножко о том, почему Булгаков выбирает именно эти эпиграфы, именно с этих текстов, и, может быть, самое интересное, не просто, почему, а как эти эпиграфы с друг другом соседствуют, какой смысл высекается из соседства цитаты из «Капитанской дочки» и цитаты из Апокалипсиса.

С Пушкиным, казалось бы, все очень просто. Булгаков выбирает для эпиграфа такой снежный фрагмент: метель, снежным морем заволоклось все небо. И действительно, мотив холодной зимы, мотив снега, который заваливает город. Булгаков ни разу не называет Киев по имени в романе. Другие города называются, и Москва, и Петроград,  Киев — нет, и это, конечно, добавляет символических коннотаций роману. Об этом мы еще поговорим с вами.

Так вот, действительно, Киев, засыпанный снегом, зимний Киев — действительно это такая важнейшая декорация для всего текста. Как мы помним, основное действие романа начинается с того, что из-под Киева в дом гостеприимных Турбиных весь замерзший, продрогший Мышлаевский приходит и отогревается у них возле этой печки. А печка — это тоже один из самых главных символов этого романа, и об этом тоже мы еще поговорим с вами обязательно сегодня. Но все-таки, как кажется, такого объяснения не достаточно.

Ну хорошо, ну снег. Почему, собственно говоря, нужно это выделять так, предпосылая всему тексту эпиграф из «Капитанской дочки»? Я думаю, что нужно обратить внимание на две вещи. Во-первых, нужно обратить внимание на то, что этот фрагмент «Капитанской дочки», а именно: Петрушу Гринева, Савельича и ямщика заносит снегом, и потом появляется Пугачев, вожатый, для того чтобы спасти их от снега, от этой метели.

Этот фрагмент, безусловно, перекликается со знаменитым пушкинским стихотворением, с одним из главных пушкинских поздних стихотворений «Бесы». И таким образом, очевидной становится перекличка этого фрагмента: через «Бесы» перекидывается мостик как раз к тому фрагменту Апокалипсиса, о котором мы с вами еще тоже поговорим, который тоже вынесен в эпиграф к этому тексту. То есть тема страшного, сгущающегося над Россией, над Малороссией снежного мрака, снежной метели, сквозь который проступает такой апокалипсис, сквозь который проступает наступающий Страшный суд, уже через первый эпиграф, мне кажется, она заявлена.

А кроме того, мне кажется, что Булгаков здесь играет еще в такую простую, но эффектную игру. Он выбирает в качестве эпиграфа к «Белой гвардии» фрагмент «Капитанской дочки» Пушкина, и он рассчитывает на то, что все читатели, а «Капитанская дочка», конечно, входила не только в гимназическую и школьную программы, но вообще входила в круг текстов, очень хорошо известных любому интеллигентному, хоть сколько-нибудь интеллигентному читателю, и все помнят просто хотя бы потому, что этот эпиграф — я говорю про эпиграф — он предпослан всей повести Пушкина, про эпиграф к этой повести: «Береги честь смолоду». И этот эпиграф очень многое определяет в понимании пушкинской повести. Вот я думаю, что и для произведения Булгакова пушкинский эпиграф, эпиграф из «Капитанской дочки», о котором читатель должен вспомнить в связи с тем, что сам Булгаков берет эпиграфом фрагмент из «Капитанской дочки», он тоже очень важен. Я думаю, что эта тема, «береги честь смолоду», — это одна из главных, если не главная тема «Белой гвардии» Булгакова.

И, собственно говоря, уже я и сказал о том, какую роль, как мне кажется, играет второй эпиграф: «И судимы были мертвые по написанному в книгах сообразно с делами своими». Эта тема, «береги честь смолоду», разворачивается на фоне Страшного суда, который Булгаков видит в тех грандиозных и действительно страшных событиях, которые приключились с Российской империей после 1917 года. В скобках скажем, что Булгаков здесь не оригинален, и восприятие революции как Страшного суда — это общее место и эмигрантской, и ранней советской литературы этого времени. И вот, собственно говоря, все герои романа, почти все главные герои романа как раз и решают для себя этот вопрос: как быть, как сохранить честь, как сохранить себя в условиях Страшного суда, в условиях адских, в условиях, когда очень трудно вести себя по-человечески? И, собственно говоря, оцениваются все герои романа именно исходя из того, как они себя ведут в сложившейся ситуации, как они ведут себя в это время.

И еще раз напомню, что для Булгакова этот вопрос был очень актуальным, очень важным, просто личностно он был очень важным. Он, человек, который давал военную присягу, служа в белой гвардии в качестве врача, остался в той стране, остался с той силой, которая победила тех, с кем он себя ассоциировал. Вот как ему быть? Как было сохранить честь в такой ситуации? Думаю, что это была не последняя причина, которая побудила его писать этот роман.

Две главные темы романа

Конечно, ему хотелось и вспомнить близких и родных своих. А мы знаем, что у большинства персонажей этого романа имеются реальные прототипы. Скажем, Николка Турбин.

Он не списан, конечно, так писатели большие не работают, он не списан на сто процентов с брата Булгакова, Николая, но очень много общих черт с ним имеет. И другие персонажи: исследователи находят почти для всех персонажей этого романа реальные прототипы. Так вот, не только вспомнить, не только поностальгировать над этим ушедшим временем, но, еще раз повторяю, это была личная, важная, человеческая, если хотите, морально-нравственная задача, которую Булгакову нужно было решить.

И я думаю, что на этот роман, собственно говоря, мы и можем посмотреть сквозь эту призму. Мы можем посмотреть на его героев по тому, как они себя ведут, и по тому, как они решают для себя проблему чести и, собственно говоря, важный и не последний вопрос, а что такое, сохранить честь в это время, что для этого необходимо, кто сохраняет честь, а кто ее теряет в этой ситуации конца 1918 года, революционной. Мне кажется, что всех героев, собственно говоря, можно даже и разделить по тому принципу, кто сохраняет эту честь, кто ее смог сберечь и кто покрыл себя в этом смысле такой неувядаемой славой, вечной славой, а кто этого сделать не смог.

Конечно, кроме этой темы, важнейшей темы, вторая тема романа — это тема семейная. Здесь Булгаков во многом ощущал себя наследником Толстого как автора «Войны и мира» прежде всего, с его семейной темой. И эти темы, конечно, смыкаются в романе: верность семье, верность гнезду, стремление сохранить человеческие связи, несмотря на то, что они рушатся, просто сама история их все время рушит, между людьми, верность, вот здесь можно сказать, этой печи, теплой печи изразцовой, возле которой отогревается семья Турбиных и ее друзья. Это один из ответов на вопросы, которые ставит Булгаков.

Нельзя предавать родных, нельзя предавать людей, которым ты обязан, нельзя предавать людей, с которыми ты чувствуешь духовную связь. А ведь там в этот круг входят не только родные люди. Это не только семья. Это друзья семьи. Нельзя предавать гимназическую, скажем, дружбу, потому что тема гимназического братства, гимназической дружбы, то есть той, которая еще завязалась не в эту страшную советскую эпоху, а вот тогда, еще до революции, когда была настоящая жизнь, — это один из ответов на вопрос. Честь сохраняется вот таким образом.

Люди c крысиной побежкой

И если мы помним, то один из самых неприятных персонажей «Белой гвардии», появляющийся в самом начале и потом исчезающий из произведения, — это муж Елены Турбиной Тальберг, который как раз этого не делает. Он, испугавшись трудностей и действительно опасностей, которые действительно с приходом Петлюры… А напомню, что роман разворачивается в то время, когда белая гвардия оставляет город, оставляет Киев, и немцы, которые были их соратники, оставляют город, и город вот-вот будет захвачен, а потом он захватывается (этот захват описывается в романе) Петлюрой, то есть бандитами, попросту говоря. Так вот, испугавшись этого самого Петлюры и всего, что с ним связано, Тальберг сбегает из города, покидает семью, предает семью, и он, конечно, не является человеком, который эту самую честь сберег.

Я бы хотел сейчас, наверное, привести цитату, мне кажется она важной, где Булгаков очень прямо передает свое отношение к Тальбергу и к его поступку: «Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности. У абажура дремлите, читайте — пусть воет вьюга, — ждите, пока к вам придут». Вот это такой почти прямой призыв сохранять спокойствие, сидеть возле абажура. А абажур — это, конечно, еще один важнейший символ семьи в романе, и вообще для Булгакова это важный мотив, и в других произведениях он тоже возникает. Печь, которая дает тепло, и абажур, который дает круг света, в котором помещается эта семья и помещаются ее друзья, собственно говоря, очерчивающий своих, круг света, очерчивает своих, своих родных. И здесь же возникает такой как раз пугачевско-пушкинский апокалиптический образ вьюги, которая за окном воет. И вот Булгаков требует от человека сохранять спокойствие, сохранять достоинство, быть верным своей семье, не убегать, не прятаться от трудностей.

Ну и, конечно, нужно обратить внимание и вот на этот такой страшноватый образ крысьей побежки, который, с одной стороны, конечно, был связан с просто историческими реальными обстоятельствами: город, в котором перестали соблюдаться всевозможные нормы гигиены и так далее, который заполняется в буквальном смысле. Крысы на улицах города — в воспоминаниях киевлян этого времени это мотив, иногда встречающийся, как, впрочем, и других городов, Петрограда, Москвы и так далее. С другой стороны, здесь, конечно же, обыгрывается образ крыс, которые бегут с корабля в трудную минуту. А с третьей стороны, я думаю, что это вообще очень важный для романа мотив, восходящий к Пушкину, восходящий к строчке Пушкина «жизни мышья беготня»: люди, превращающиеся в крыс, превращающиеся в мышей.

Напомню, что когда речь идет о бегстве, не Тальберга, но речь идет о бегстве гетмана из города, то есть главы города, конечно, человека, который тоже не сберег свою честь, для Булгакова: тот, кто должен был обеспечить безопасность людей и позаботился в результате только о себе. Заметим, что здесь тоже возникает тема, связанная как раз вот с этими мышьими мотивами: «И во дворце, представьте себе, тоже нехорошо [это я цитирую «Белую гвардию»]. Какая-то странная, неприличная ночью во дворце суета. Через зал, где стоят аляповатые золоченые стулья, по лоснящемуся паркету мышиной побежкой пробежал старый лакей с бакенбардами». Обратим внимание, что это почти такая прямая перекличка: крысьей побежкой убегает из города Тальберг, мышиной побежкой пробегает старый лакей с бакенбардами. Вот она, эта мышья суетня жизненная, не достойная человека чести, людей чести, которая Булгаковым, конечно, описывается с отвращением.

И думаю, что можно еще на самом деле здесь сказать об одном контексте, важном для Булгакова. Сам он признавался, что одним из его любимых писателей является Гофман. И, конечно, здесь вспоминается знаменитая сказка Гофмана «Щелкунчик и мышиный король». Все эти персонажи ассоциируются вот с этим мышиным войском, таким страшным, дьявольским, одержимым бесом. А, соответственно, те люди, которые честь сохраняют, вот они себя и ведут, как этот замечательный, прекрасный гофмановский герой. Сам Булгаков говорил о некоторых своих произведениях, что в них гофманиана царствует. Вот в этом тоже гофмановские эти мотивы появляются, конечно.

Наверное, вот здесь это можно сказать. Собственно говоря, конечно, не я это придумал. Об этом много пишут исследователи, в частности, лучший наш исследователь Михаила Булгакова Мариэтта Омаровна Чудакова, что Булгаков, который себя позиционировал, отчасти как и Бунин, таким последним или одним из последних в ряду реалистической традиции, писателей реалистической традиции (Толстой, Чехов, Гоголь — вот были главные для него имена в литературе), конечно, он очень внимательно читал и модернистов тоже. И вот эта тема, модернистская тема — подсветка бытовых обстоятельств, бытовых эпизодов апокалиптическим светом. Я понимаю, что, может быть, не совсем корректно говорю. Понятно, что апокалиптическое и адское — это не одно и то же, собственно говоря, но вот я имею в виду ту часть Апокалипсиса как раз, где описываются вот эти все чудовища выползающие, вылезающие, и вот это Булгакова, мне кажется, очень интересует, очень волнует, и этого много в литературе модернистской, и у Булгакова это в тексте, конечно, тоже возникает.

Провинциальный дьявол

И, как и положено, кроме крыс, мышей, людей, теряющих человеческий облик, в таком романе обязательно должен появиться и некто, кто воплощает собой сатану, кто воплощает собой дьявола или хотя бы такую пародию на дьявола. Сразу же можно сказать, собственно говоря, то, что вы и без меня, я думаю, хорошо понимаете, что эта тема дьявольского вторжения в жизнь человеческую — это вообще одна из главных тем Булгакова, и, кроме «Мастера и Маргариты», здесь можно вспомнить и о «Дьяволиаде», можно вспомнить и о том же «Театральном романе», где как раз этот самый редактор Рудольфи, о котором я уже говорил, предстает в роли такого Мефистофеля, можно вспомнить и еще о некоторых булгаковских произведениях.

Здесь, в этом романе, тоже есть персонаж, который играет роль такого провинциального дьявола. Это персонаж, которого зовут Михаил Семенович Шполянский. Его прототипом был великий филолог и очень яркий человек, Виктор Борисович Шкловский, которого Булгаков не очень любил, и в романе он предстает вот как раз таким демоническим — там есть такая подсветка онегинская, причем не литературная, а оперная подсветка —таким дьяволом. Но, как мы помним, он как раз тоже не является человеком чести, конечно, и не может им являться.

Он, и это как раз роднит Шполянского и Шкловского, подсыпает сахар в горючее броневиков, которые должны выйти и защитить город Киев от Петлюры, и в результате эти броневики останавливаются. При этом делает он это совершенно не по идейным соображениям. А зачем он это делает? Сам он объясняет в романе это так: «Все мерзавцы. И гетман, и Петлюра. Но Петлюра, кроме того, еще и погромщик». То есть, казалось бы, вся логика этого монолога ведет к тому, что нужно защищать гетмана. Нет. А дальше Шполянский говорит так: «Самое главное, впрочем, не в этом. Мне стало скучно, потому что я давно не бросал бомб». Вот эта страшная логика, которая ведет этого человека, демоническая. Помните, мы уже говорили, отмечали эту черту в связи с Остапом Бендером: человек, который одержим скукой, одержим тоской, хандрой. И вот в булгаковском варианте он готов, чтобы развлечь себя, он готов пожертвовать людьми, готов людей разменять, как пешки в шахматной партии.

И там есть такой очень важный персонаж в этом романе, такой Русаков, который является таким буквально адептом этого самого Шполянского, адептом дьявола. Это поэт-футурист, который пишет такие антирелигиозные стихи, заболевает сифилисом, и Алексей Турбин, врач, — вот это в этом смысле тоже становится очень важным, — который вылечивает этого самого Русакова от сифилиса, и вылечивает его тоже от этой скверны.

Люди, сохранившие честь

И вот мы переходим к персонажам, которые себя сохранили, которые смогли честь в условиях нового апокалипсиса, апокалипсиса now, смогли ее, эту честь, сберечь. Что для этого нужно? Можно здесь говорить о членах семьи Турбиных и друзьях Турбина, которые, конечно, честь сохранили, но я бы хотел, может быть, поподробнее сказать о двух персонажах, которые не являются членами этой семьи и которые, на взгляд Булгакова, безусловно, являются лучшими просто людьми, которые описаны в этом романе. Да, и Студзинский, да, и Мышлаевский, и Турбин, и Лариосик трогательный, и Лена Турбина, и Николка — все это милые, симпатичные, прекрасные люди. Да, им удается как раз потому, что они держатся друг за друга, потому, что они противостоят этому адскому наступающему бесчестью вместе все, держась друг за друга, им удается сохранить честь и удается остаться людьми.

Но есть два персонажа более крупного, что ли, масштаба, описанные в этом романе. Один из них — это полковник Малышев. И вот здесь начинается очень важная, мне кажется, и такая глубоко личная для Булгакова тема. Уже понятно, кажется, почему. Потому что Булгаков сам как бы нарушил почти тоже присягу. Что делает Малышев? Малышев распускает артиллерийский дивизион, который должен защищать, казалось бы, город от Петлюры. Он понимает, что этого уже сделать невозможно, что эти мальчики и эти офицеры, эти люди погибнут совершенно зря, и он распускает этот дивизион. Офицеры этого дивизиона пытаются, и среди них, между прочим, один из персонажей — это Студзинский, Карась, то есть один из тех, кто входит в турбинское окружение, они пытаются поднять бунт. Малышев усмиряет этот бунт.

И когда Мышлаевский, тоже глубоко симпатичный персонаж Булгакову, говорит: «Ну давайте хотя бы портреты…», а там портреты императорской семьи висят в этом училище, и Мышлаевский понимает, что эти портреты будут изгажены теми, кто ворвется, он предлагает эти портреты спрятать, убрать и орудия как-то испортить, Малышев отвечает ему так: «Господин поручик, Петлюре через три часа достанутся сотни живых жизней, и единственно, о чем я жалею, что я ценой своей жизни и даже вашей, еще более дорогой, конечно, их гибели приостановить не могу. О портретах, пушках и винтовках попрошу вас более со мною не говорить». Вот очень важные слова, действительно, мне кажется, в сегодняшней России особенно важные. Есть символы, есть портреты, портреты императорской семьи. Это важный символ, и он олицетворяет собой, собственно говоря, просто все то, что уходит из современной России.

Если помните, то в одной из сцен романа герои поют «Боже, царя храни», то есть они верны тем идеалам, которые как раз Петлюра и красноармейцы собираются поругать. Есть реальные просто орудия, которые достанутся Петлюре, пушки и винтовки. Казалось бы, Малышев, конечно, должен отдать приказ их уничтожить, спрятать и так далее, но он говорит о жизнях людей, «сотни живых жизней», которые оказываются гораздо важнее, чем символы, чем оружие и так далее и так далее. И эта его позиция Булгакову, конечно, глубоко близка. Можно нарушить присягу. А Малышев нарушает присягу. Он не защищает, он распускает этих молодых мальчиков, этих юнкеров. Они должны до последней капли крови защищать все эти портреты, это оружие, а они этого не делают. Можно это сделать и остаться человеком. Можно это сделать и сохранить свою честь.

И второй персонаж, который является здесь очень важным и таким ключевым, это, конечно, не двойник Малышева, но такой второй персонаж вот такого масштаба в этом романе — это Най-Турс, который сначала тоже, нарушая все присяги, нарушая все субординации, для своих мальчиков, юнкеров, с которыми он охраняет подступы к городу, довольно таким смелым нахрапом у хозяйственной службы белой армии выбивает валенки для того, чтобы они просто все не перемерзли и ноги их остались в сохранности, а потом тоже жертвует своей жизнью. Он поступает похоже, так же, как Малышев: он распускает тоже всех своих подчиненных, велит им бежать, спасаться, прятаться и погибает сам, спасая их от неминуемой смерти. В том числе и Николка Турбин, один из членов семьи Турбина, тоже спасается во многом благодаря Най-Турсу.

Рай для большевиков

И, наконец, самое интересное и самое неожиданное, что честь могут сохранить не только те, кто воюют на той стороне, которая близка автору романа, но честь могут сохранить и те, кто воюют на противоположной стороне. И очень важным в этом отношении эпизодом оказывается эпизод сна Алексея Турбина. Еще в первой части романа, на 70-й приблизительно его странице, Алексей Турбин видит сон. А вот еще вам один почти такой мистический, почти символистский мотив. В этом сне он видит вахмистра Жилина, с которым он воевал еще во времена Первой мировой войны, и он с ним ведет диалог.

И Жилин оказался в раю, и он так об этом рассказывает: «Господи боже мой, господин доктор. Места-то, места-то там ведь видимо-невидимо. Чистота… По первому обозрению говоря, пять корпусов еще можно поставить и с запасными эскадронами, да что пять — десять! Рядом с нами хоромы, батюшки, потолков не видно! Я и говорю: «А разрешите, говорю, спросить, это для кого же?» Потому оригинально: звезды красные, облака красные в цвет наших чакчир отливают… «А это, — говорит апостол Петр, — для большевиков, с Перекопу которые».

— Какого Перекопу? — тщетно напрягая свой бедный земной ум, спросил Турбин».

А здесь Булгаков играет с тем, что в это время, то есть в конце 1918 года, когда происходит действие романа, еще знаменитых перекоповских событий, в которых красная армия столкнулась с войсками Врангеля, белыми, еще их не было просто. Турбин видит сон, еще раз повторяю, мистический: он видит то, что еще только будет. Так вот: «— Какого Перекопу? — тщетно напрягая свой бедный земной ум, спросил Турбин [он не знает еще ничего, еще ничего нет]. — А это, ваше высокоблагородие, у них-то ведь заранее все известно. В двадцатом году большевиков-то, когда брали Перекоп, видимо-невидимо положили. Так, стало быть, помещение к приему им приготовили». То есть для большевиков готовится тоже рай.

И Булгаков делает это таким не проходным мотивом, а он на этом заостряет внимание, потому что дальше Турбин в недоумении, конечно, спрашивает Жилина:

«— Большевиков? — смутилась душа Турбина, — путаете вы что-то, Жилин, не может этого быть. Не пустят их туда.

— Господин доктор, сам так думал. Сам. Смутился и спрашиваю господа бога…

— Бога? Ой, Жилин!

— Не сомневайтесь, господин доктор, верно говорю, врать мне нечего, сам разговаривал неоднократно».

Вот Булгаков здесь делает такой довольно хитрый ход. Он устами Жилина, вахмистра и поддержанного авторитетом самого Бога, который объяснил Жилину, в чем дело, большевиков, которые погибли под Перекопом, тоже помещает в рай. При этом вся хитрость в чем: что Жилин не объясняет. Турбин настолько удивлен, что Жилин говорит с Богом, что это перекрывает удивление от того, что большевики тоже могут попасть в рай, и Булгаков сам убегает, избегает этого объяснения, почему это возможно.

И это объяснение, как кажется, содержится в финале романа «Белая гвардия», где изображается бронепоезд красный и изображается красная звезда, которая сливается с звездой Вифлеемской, которая оказывается сходной с Рождественской звездой. Почему это возможно? Это возможно потому, что, по Булгакову, в условиях апокалипсиса честь сохраняет не одна из противоборствующих в этой вот страшной Гражданской войне сторон, а сохраняют те, кто думают не только о себе, кто думают о своей семье, кто думают о своих подчиненных: кто думает о других людях, а эгоистически не пытается развлечься за счет этой войны, убежать от этой войны, оставив на произвол близких, — вот эти люди в рай, по Булгакову, попасть никак не могут.

Галерея (45)
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше