11
/19
И. Бабель. «Мой первый гусь»
Истоки и особенности прозы Исаака Бабеля на примере рассказа «Мой первый гусь» из цикла «Конармия».

Московская проза в городе приезжих

Сегодня мы с вами будем говорить об Исааке Эммануиловиче Бабеле, и таким образом мы добрались с вами до разговора о так называемой московской прозе. Если вы помните, то мы говорили с вами о петербургской прозе, разбирали несколько произведений авторов, которых можно условно, конечно, вписать в эту парадигму.

А потом мы с вами, собственно, уже говорили о двух писателях, которые жили в Москве. Мы разбирали с вами на прошлой лекции произведение Андрея Платонова, до этого мы с вами говорили о Шолохове, но все-таки, хотя оба какое-то время в Москве прожили, они не были такими яркими, выразительными представителями этой самой московской школы.

Если мы помним, то Шолохов вообще просто уехал из Москвы к себе на тихий Дон обратно, а Платонов не был вписан в официальную структуру советской литературы или почти не был вписан, если быть более точным, более скрупулезным.

Московская же школа прозы — об этом много писала Мариэтта Омаровна Чудакова, и я буду в общей части нашего разговора опираться во многом на ее работы, а потом, когда перейду уже конкретно к Бабелю, попробую поделиться с вами собственными наблюдениями и какими-то умозаключениями — так вот, московская школа так или иначе предполагала как раз вписанность в советскую картину литературы. Парадоксальным образом или, может быть, не очень парадоксальным, писатели, которые изначально жили в Москве или которые приехали в Москву, чтобы там делать свою литературную карьеру, они оказывались более лояльны к тому, что делалось в стране, более лояльны к советской власти, чем писатели, которые жили в Петрограде/Ленинграде. Почему? Тоже, опираясь на наш разговор, который мы вели с вами до этого, тоже можно легко объяснить.

Если переезд столицы из Петербурга в Москву петербуржцы могли воспринимать, особенно те, у которых была какая-то литературная карьера до 1917 года, как конец эпохи, как завершение периода петербургской прозы, то Москва, которая не имела места рождения… Мы с вами прекрасно понимаем же, что все даты рождения Москвы фальшивые. Вот это была деревня, а потом вдруг это стало городом. То есть можно для того, чтобы праздновать день рождения, конечно, объявить вот такой-то год годом рождения Москвы, но вообще понятно, что это все очень условно. Этот город, который не имел года рождения, соответственно, не должен был иметь и года смерти. А придание этому городу статуса столицы окрашивало тексты, которые писались в этом городе, которые были посвящены этому городу, совершенно определенным образом.

И даже те архитектурные объекты, которые существовали в Москве давно и не были непосредственно связаны с новым строем, и названия их не всегда были связаны с новым строем, оказывались в этой перспективе вписанными именно в новую советскую жизнь. Мариэтта Омаровна приводит как раз очень хороший, мне кажется, пример с названием Красная площадь, которая, конечно, называлась так еще задолго до того, как большевики пришли к власти, и слово «красная» в названии этой площади означало «красивая», но после 1917 года, после того, как столицей снова стала Москва, то, конечно, те, кто приезжали в Москву, и те, кто теперь читал это заглавие в книге, воспринимали ее как цвет большевистской революции.

То же самое отчасти можно сказать, например, о Большом театре. С одной стороны, Большой театр был местом, воплощавшим в себе такое имперское начало. Здесь ставились оперы – как известно, самый имперский тип искусства. Это было пышное здание, пышное изнутри. А с другой стороны, мы знаем, что именно в Большом театре проводились партийные мероприятия всевозможные, съезды и так далее. И таким образом сочетание красного и золотого цвета, которые, с одной стороны, воспринимались как имперские, пышные цвета, они тоже стали восприниматься как цвета новой большевистской революции. И, скажем, в текстах молодого Михаила Булгакова Большой театр как раз предстает таким перекрестьем вот этих двух тем.

И еще очень важно сказать о московской прозе и о Москве, что это был город приезжих. Всегда это был город приезжих. И помимо тех писателей, которые в Москве родились и прожили большую часть своей жизни, московскими писателями, представителями московской школы, стали писатели, приехавшие из разных краев советской России. Конечно, одним из московских писателей с совершенно своим, особым положением стал Михаил Булгаков, о котором мы с вами будем еще говорить. И, конечно, московскими писателями стали те литераторы, которые приехали все из одного места, из одного города. Это был город Одесса.

Писатели с «юго-запада» и Бабель

Остроумный Виктор Борисович Шкловский назвал этих писателей писателями школы «юго-запада». У него есть такая специальная статья, которая так и называется: «Юго-запад». И, с одной стороны, это обозначало довольно точно место Одессы на карте. Она действительно находится на юго-западе Российской империи и советской России.

А с другой стороны, Шкловский этим самым подчеркивал, что эти писатели, эти литераторы… наверное, пришла пора назвать их имена: это Валентин Катаев, это Юрий Олеша, это Эдуард Багрицкий, это Илья Ильф и Евгений Петров, о некоторых из них мы с вами еще поговорим поподробнее, и, конечно, это Исаак Эммануилович Бабель. Так вот, эти писатели в своем творчестве во многом ориентировались не только или, может быть, даже не столько на русскую литературу, не столько на русскую классику, сколько на западную литературу. И об этом мы сегодня обязательно поговорим.

И сразу же нужно выделить, конечно, Бабеля из этой группы. Вот мы сказали, что он, конечно, был представителем «Юго-запада». Это правда. И те писатели, которых к «Юго-западу» причисляют, они с гордостью именовали себя земляками Бабеля. В то же время Бабель всегда был писателем наособицу. Он всегда сознательно совершенно отделял себя от каких бы то ни было школ. Он и любил, скажем, Катаева и Олешу, и покровительствовал даже отчасти им, но в то же время он не объединял себя с ними. Это был такой особый писатель. И это был один из самых влиятельных советских писателей начала 20-х – 30-х годов. И статья Мариэтты Омаровны Чудаковой о Бабеле называется тоже очень остроумно: «Бабель, разведенный пожиже». Это вообще о московской прозе, о подражателях Бабеля, писателях, которые использовали открытия Бабеля, но у них, у этих писателей, они оказались такими размытыми и не такими концентрированными, как у Бабеля.

Вот теперь давайте попробуем немножко поговорить о нем самом. И начать, наверное, можно с того, и в этом Бабель отличается тоже от своих современников младших, что его литературная карьера началась до революции, до Великой Октябрьской социалистической революции, до Октябрьского переворота. Несколько рассказов он опубликовал в журнале Горького «Летопись», а потом Горький посоветовал ему последовать своему собственному примеру. Он отправил Бабеля в люди.

Бабель набирался всякого разного опыта, и уже главные свои книги, главные свои циклы «Одесские рассказы» и «Конармия», он опубликовал в 1924 году, то есть был довольно большой перерыв между его дебютом и продолжением его литературной биографии. И в этот промежуток он успел, как известно, например, и это важно тоже, на своем опыте почувствовать, что такое гражданская война. Как известно, он служил в конной армии и ходил в польский поход. Собственно говоря, результатом этого и стала «Конармия».

Типичный еврейский мальчик

А начать разговор о Бабеле, о специфике его прозы я предлагаю с того, чтобы чуть внимательнее, как когда-то мы с вами это делали с Хлебниковым, читали кусочек его биографии, вот я предлагаю чуть-чуть повнимательнее нам с вами почитать кусочек автобиографии самого Бабеля, буквально один абзац. Итак: «Родился в 1894 году в Одессе, на Молдаванке, сын торговца-еврея. По настоянию отца изучал до шестнадцати лет еврейский язык, Библию, Талмуд».

Вот с этого, собственно говоря, можно начать. Бабель начинал как такой типичный еврейский мальчик, и перед ним открывались, собственно говоря, два пути, которые перед еврейским мальчиком этого времени и могли или должны были открываться. Он мог пойти по торговой части, то есть наследовать дело отца, но поскольку, так бывало, отец хотел для него лучшей доли, он по настоянию отца, пишет Бабель, то есть отец заставлял Бабеля учить еврейский язык, читать Библию и читать Талмуд, то есть, очевидно, мальчика готовили к религиозной карьере.

Почему для нас это важно? Для нас это важно потому, что и Библию, то есть Ветхий Завет, ту часть, которую Бабель, конечно, читал, и Талмуд он знал не понаслышке. И даже нельзя сказать, что он их изучал. Это было частью его мироощущения. Мы знаем, что если уже еврейского мальчика готовили вот к такой карьере, то уж в него это вдалбливали как следует. Может быть, кто-нибудь из вас знает о таком знаменитом, например, способе — отвечать на иглу. Это когда иглой прокалывалась Библия и ребенок, то есть тот, кто обучался, такой мальчик, как Бабель, который как раз изучал Библию или Талмуд, должен был сказать, что на каждой странице, вот этой проколотой каждой странице, что в этом месте, какое слово помещается. Это была такая игра. Можете себе представить, каков был уровень знаний.

Почему для нас это важно? Для нас это важно не потому, что Бабель был религиозным писателем. Нет, наоборот, он, как, например, Замятин, оттолкнулся во многом от религиозного, которое ему навязывали, так бывает, или, как Чехов. А важно, что стилистически вот это пышное, иудейское — конечно, не для всех книг это характерно, но для некоторых это характерно, Песнь Песней можно вспомнить или еще какие-то книги Ветхого Завета — этот пышный язык, эта пышная образность в нем жила, в нем жила помимо его воли.

Речевое пространство Одессы

Читаем дальше биографию: «Дома жилось трудно, потому что с утра до ночи заставляли заниматься множеством наук». Вот это, то, о чем мы говорили. Дальше такая шутка бабелевская: «Отдыхал я в школе. Школа моя называлась Одесское Коммерческое имени Императора Николая I Училище. Там обучались сыновья иностранных купцов, дети еврейских маклеров, сановитые поляки, старообрядцы и много великовозрастных биллиардистов. На переменах мы уходили, бывало, в порт на эстакаду, или в греческие кофейни — на биллиарде, или на Молдаванку — пить в погребах дешевое бессарабское вино».

Что здесь подчеркивает Бабель? Какое здесь свойство он подчеркивает? Давайте попробуем сквозь призму языка на это посмотреть. Это была смесь разнообразных языков, смесь разнообразных манер. Понятно, что дети еврейских маклеров, сановитые поляки, иностранные купцы, старообрядцы — речь каждого из этих слоев была маркирована совершенно особым образом, и Бабель это слышал, и слышал не по отдельности каждый из этих слоев речевых, а это все сливалось в некоторое такое единое речевое пространство, образовывало вокруг Бабеля единое речевое пространство с жаргоном, прежде всего еврейским жаргоном, который в Одессе в это время царствовал.

И плюс нужно, конечно, здесь еще вспомнить, что Одесса была городом приморским, и поэтому он все время слышал и речь еще иностранную в порту. Отсюда, по-видимому, во многом отсюда интерес Бабеля к разнообразным вариантам жаргона и разных стилей речи. И в его текстах очень здорово это воспроизводится в разных его рассказах.

Почитатель Флобера

Дальше: «Школа эта [то есть та школа, в которой Бабель учился, это мы опять читаем автобиографию] незабываема для меня еще и потому, что учителем французского языка был там m-r Вадон. Он был бретонец и обладал литературным дарованием, как все французы. Он обучил меня своему языку, я затвердил с ним французских классиков, сошелся близко с французской колонией в Одессе и с пятнадцати лет начал писать рассказы на французском языке. Я писал их два года, но потом бросил: пейзане и всякие авторские размышления выходили у меня бесцветно, только диалог удавался мне». На это я тоже хотел бы обратить особое ваше внимание, на это обстоятельство. Мальчик начинает писать первые свои тексты на французском языке. Собственно говоря, для XIX века это вполне часто встречающийся пример. Пушкин первое свое стихотворение, маленькое свое стихотворение, как известно, написал на французском языке.

Да, тогда французский язык был языком, может быть, даже более часто употреблявшимся литературным языком, языком писем и так далее, чем русский. Но для XX века это уже некоторый кунштюк, это особенность некоторая. Бабель начинает быть писателем не как русский автор, но как французский, и читает, по-видимому, он прежде всего, кроме вот тех иудейских текстов, о которых мы с вами говорили, читает он французских писателей. И вот тот самый «Юго-запад», вот то самое западное влияние, которое Шкловский усматривает в произведениях авторов одесских. Вот уже можно на это сейчас здесь указать, указать и конкретизировать, потому что любимым писателем Бабеля был не, как можно было бы подумать, Мопассан. Почему можно подумать? Потому что Бабель тоже, как и Мопассан, обожал короткие эротические тексты, и у него даже есть такой рассказ поздний, который называется «Ги де Мопассан».

Но все-таки самым любимым его писателем был Флобер, автор «Мадам Бовари». И вот это для нас очень-очень важно, потому что когда мы говорим о Флобере, нужно вспомнить, что это был писатель чрезвычайно экономный.

Это был писатель, про него это известно, и вот недавно французы даже вывесили архив Флобера на сайте, и там видно, как он миллион раз переделывает одну страницу текста. Мандельштам говорил о Флобере, что Флобер писал свои тексты танками, то есть японскими такими текстами, где каждый абзац представлял собой такую одну определенную танку, и поэтому Флобер мучительно писал. Ему приходилось каждый раз начинать заново, каждый абзац начинать заново. Он писал чрезвычайно, очень-очень экономно, чрезвычайно сильно мучился над каждым словом, добиваясь… Чего добиваясь? Добиваясь того, чего и Бабель добивался в своих рассказах: концентрации, концентрированного слова.

И, собственно говоря, мы, как кажется, можем уже сказать самое главное, даже еще не приступая к анализу его текстов. Мы можем сказать самое главное о стиле Бабеля: это как раз соединение, сочетание, с одной стороны, пышности и длинных оборотов, неожиданных сравнений, жаргонизма, то есть всего богатства языкового, которое, конечно, в бабелевских текстах чувствуется, но все это вбито, все это втиснуто в такую флоберовскую страницу, флоберовский абзац.

И известно, просто можно провести прямое сопоставление, что Бабель, как и Флобер, писал очень-очень мало. Его собрание сочинений полное состоит из одного томика из нескольких сот страниц, притом что он прожил довольно длинную писательскую жизнь. И Илья Эренбург, друг Бабеля, много сделавший для того, чтобы Бабеля после того, как он был убит и оклеветан, чтобы он был реабилитирован, еще при жизни Бабеля, выступая как раз на том самом Первом съезде советских писателей, который мы с вами уже вспоминали, он говорил, что есть два типа писателей: писатель-слониха и писатель-крольчиха. «Вот я, — говорил про себя Эренбург, — писатель-крольчиха, то есть я рожаю сразу большое потомство, пишу много, неряшливо, а Бабель — слониха: он вынашивает каждый свой текст очень долго».

Метод чтения бабелевских текстов

И, соответственно, как кажется, вот из этого нами сделанного ряда наблюдений следует и способ, метод, которым мы должны пытаться читать бабелевские тексты. По-видимому, имеет смысл не охватывать взглядом целое большое произведение какое-то бабелевское, потому что там такая концентрация, что все равно толком мы ничего сказать в такой относительно маленькой лекции не сможем, а мы пойдем другим путем. Мы с вами попробуем разобрать один текст Бабеля, один короткий рассказ Бабеля — это будет рассказ «Мой первый гусь», который вошел в цикл Бабеля «Конармия», — и попробуем увидеть, разобрав несколько абзацев…

Конечно, даже и этот текст, трехстраничный текст, мы все равно подробно разобрать не сможем, иначе весь наш курс мог быть посвящен разбору только одного этого рассказа. Но, может быть, когда-нибудь такой курс мы и попробуем сделать, но сейчас наша задача другая. Мы с вами попробуем три или четыре абзаца этого текста разобрать поподробнее, чтобы увидеть, как Бабель работает со словом и как возникает это приращение смыслов в его текстах.

«Мой первый гусь»: экспозиция

Ну вот давайте начнем. Пропустим пока название «Мой первый гусь», мы к нему обязательно вернемся, а для начала повнимательнее прочитаем экспозицию, вступление к этому рассказу: «Савицкий, начдив шесть, встал, завидев меня, и я удивился красоте гигантского его тела. Он встал и пурпуром своих рейтуз, малиновой шапочкой, сбитой набок, орденами, вколоченными в грудь, разрезал избу пополам, как штандарт разрезает небо. От него пахло духами и приторной прохладой мыла. Длинные ноги его были похожи на девушек, закованных до плеч в блестящие ботфорты». Давайте на этом пока остановимся.

Рассказ начинается с портрета военачальника, начдива Савицкого, который встает, завидев главного героя. Для чего это Бабелю нужно? Для того, чтобы мы оценили красоту этого человека: встающий большой и красивый человек. И Бабель сразу же подчеркивает некоторые черты его внешности, среди которых главные — это мощь, жесткость и такая военная выправка, гигантское тело, шапочка сбита набок, ордена, как в дерево, вколочены в грудь. И дальше вот эта вот как раз пышная такая, когда я говорю про пышные метафоры Бабеля, вот одна из них: «разрезал избу пополам, как штандарт разрезает небо».

Здесь сочетается сразу много образов. Есть и жесткость, военизированность: разрезал, как саблей, он разрезает, и слово «штандарт» этому служит тоже. И есть гиперболичность этого образа, правда, да? Штандарт, который разрезает небо. И это привычный образ красного командира. Все здесь вполне традиционно, уже даже для того времени. Так их изображали. Собственно говоря, так изображали военных всегда.

Но вдруг в этот портрет этого мужественного человека вклиниваются странные и удивительные мотивы, которые, если мы читаем невнимательно, мы можем на них не обратить внимание, но мы уже привыкли к тому, что у Бабеля удельный вес каждого слова очень большой. Вдруг у этого большого человека при его описании говорится: «малиновой [и даже не шапкой, а] шапочкой, сбитой набок». И вдруг в этот портрет этого мужественного человека вклинивается что-то кокетливое, вклинивается почти женская реалия, почти женская деталь, и дальше это будет усилено, потому что дальше будет говориться о том, что от этого начдива пахнет «духами и приторной прохладой мыла».

А завершается этот абзац таким сильным ударным местом, в котором мужское и женское, мужское, грозное, военизированное и эротическое совмещаются: «Длинные ноги его были похожи на девушек, закованных до плеч в блестящие ботфорты». Здесь сила и мощь, длинные ноги, — каждая нога, как девушка, и «закованных» дают эту тему. С другой стороны, возникают эти девушки, которые закованы до плеч в ботфорты. И почти такой эротический, садистический мотив здесь возникает. Мы пока не объясняем, для чего это Бабелю нужно. Мы еще обязательно про это поговорим. Просто обратим на это внимание.

И дальше Бабель будет развивать эти мотивы. Все, вот он начал, и на протяжении всего рассказа он не остановится. Он будет эти мотивы варьировать, обогащая их все новыми и новыми оттенками, добавляя все время что-то новое. Смотрите: «Он улыбнулся мне [вот и вам продолжение кокетливого такого, женского], ударил хлыстом по столу [вот вам мужское, садистическое и дальше] и потянул к себе приказ, только что отдиктованный начальником штаба». Здесь возникает тема, важная тема, которая тоже для всего рассказа будет существенной. Это тема грамотности: приказ, отдиктованный начальником штаба. Дальше он читает. Мы пропускаем маленький фрагментик, а то мы уж совсем ничего не успеем.

«Тут режут за очки»

И дальше идет такой фрагмент: «Начдив шесть подписал приказ с завитушкой, бросил его ординарцам и повернул ко мне серые глаза, в которых танцевало веселье». Обратите, пожалуйста, внимание, что опять он не бросает эту тему кокетливости, почти женской привлекательности этого начдива: «серые глаза, в которых танцевало веселье». И тема грамотности тоже. С одной стороны, это тема кокетливости: с завитушкой он подписывает приказ, это важно. С другой стороны, это приказ подписанный, и тема мужественности и грозности этого начдива тоже продолжается.

А тема грамотности, как она здесь развивается? Что можем мы сказать из этого? Когда человек подписывает с завитушкой приказ, это говорит, что он грамотный или что он не очень грамотный? Вот подумайте секундочку. На самом деле против того ответа, который, может быть, вы хотите дать, это говорит о том, что он человек не очень, по-видимому, грамотный, потому что когда он подписывает приказ с завитушкой, это значит, с одной стороны, что он хочет занять побольше места на бумаге, это все вот к этой властности этого комдива. С другой стороны, это значит, что он еще наслаждается тем, как он умеет подписываться. Вспомните себя в детстве, как когда-то придумали свою подпись и когда вы, многие по крайней мере так делают, страницы исписывали этой своей красивой подписью. А теперь вспомните, например, как вы подписывались в последний раз, и пусть вам станет стыдно. Понятно, что мы подписывались почти автоматически. Это человек неграмотный.

А дальше возникает герой, тот, кто видит, как этот самый начдив встает. Его фамилия Лютов. Он не равен Бабелю. Биография этого Лютова во многом отчасти совпадает с биографией Бабеля. И дальше все эти темы будут продолжены сейчас, и наконец нам будет объяснено, собственно говоря, зачем это сочетание Бабелю нужно.

Смотрите: «Я подал ему бумагу [он человек бумаги, человек, связанный с грамотностью] о прикомандировании меня к штабу дивизии.

— Провести приказом! — сказал начдив. — Провести приказом и зачислить на всякое удовольствие, кроме переднего. Ты грамотный?»

Вот впрямую тема грамотности возникает, и комдив шутит, и эта шутка непристойная, эта шутка оскорбительная, и, собственно говоря, как кажется, и она объясняет смысл вот этого сопоставления в его внешности мужского и женского, эротически привлекательного. Он говорит: «Провести приказом и зачислить на всякое удовольствие, кроме переднего». Давайте коротко разберем, собственно говоря, в чем здесь шутка, что здесь говорит комдив.

Понятно, что он здесь обыгрывает слово «довольствие». Бойца, которого принимают на службу, его зачисляют на довольствие, то есть ему предоставляется еда, его должны поселить на квартиру, и это будет сюжетом рассказа, обмундированием его обеспечить. Вместо этого комдив подставляет слово «удовольствие», и дальше идет непристойность: «кроме переднего». То есть не позволят этому самому пришедшему человеку что сделать? Отдаться этим самым красноармейцам.

Здесь нужно сразу сделать на всякий случай оговорку. Речь не идет о буквальном переднем удовольствии. Понятно, что это метафора, но метафора эта очень жесткая, и метафора эта очень значимая. Этот человек, то есть тот человек, который пришел, тот автобиографический герой, который приходит, со стороны приходит служить в эту Красную армию, интеллигент, приходящий служить в эту армию, он смотрит на начдива и на тех бойцов, которых он в рассказе потом встретит, ни больше ни меньше как с вожделением. Это новые люди: сильные, мощные, привлекательные чрезвычайно для него, и он хочет стать одним из них. Вот она, метафора «хочу отдаться». Ему же на это начдив со смехом отвечает: «Служи с нами, пожалуйста, на довольствие мы тебя ставим, но стать одним из нас, стать членом нашей этой семьи, отдаться нам мы тебе не позволим».

И дальше он впрямую объясняет, почему это происходит, почему этого допустить он не хочет и не может. Он впрямую объясняет этому Лютову несчастному: «— Ты грамотный?

— Грамотный, — ответил я, завидуя [давайте обратим внимание] железу и цветам этой юности». Вот оно замечательное, да? «Железу и цветам этой юности» — это опять такая бабелевская прекрасная формула. Железо воплощает в себе, этот мотив воплощает в себе силу, резкость, опять тот мотив сабли, который начался, здесь продолжается. «Цветам» — опять это привлекательность. И герой завидует и мужественности, и эротической привлекательности этого персонажа. «…— Грамотный, кандидат прав Петербургского университета». И вот ему что отвечает этот самый начдив: «— Ты из киндербальзамов, — закричал он, смеясь, — и очки на носу. Какой паршивенький!.. Шлют вас, не спросясь, а тут режут за очки. Поживешь с нами, што ль?

— Поживу, — ответил я и пошел с квартирьером на село искать ночлега».

Разбор этого кусочка можно начать с этого слова «киндербальзам». Что такое киндербальзам? Это лекарство, но есть лекарство сильное — это бальзам, это крепкий напиток, который нужно было пить для того, чтобы не заболеть. Киндербальзам — это детский бальзам, то есть это чрезвычайно разбавленный бальзам. Это оскорбительно, конечно, по отношению к тому человеку, к которому это слово, эта характеристика обращена. «Ты, — говорит ему, — как ребенок, ненастоящий, некрепкий, несильный». И дальше возникает эта деталь, которая является такой автобиографической для Бабеля: «очки на носу», «паршивенький».

И дальше идет очень интересное место: «Шлют вас, не спросясь, а тут режут за очки». Вот что это значит: «режут за очки», «тут режут за очки»? Вообще говоря, напрашивающийся ответ, конечно, — интеллигент, слабый интеллигент, не вписывающийся в семью, интеллигент, которому никто отдаваться не хочет из бойцов Красной армии. Но все-таки слово «режут» слишком сильное, правда, да? Можно презирать такого человека. По такой хамской этике, можно презирать такого человека, можно отодвинуть его, можно с ним не общаться и так далее, но «режут» — очень сильное слово. Что оно здесь значит?

Я думаю, что здесь возникает еще одна очень важная тема, которая в некоторых рассказах других Бабеля, в том числе и в «Конармии», заявлена открыто. Здесь во всем этом рассказе она будет исподволь проводиться. Это тема еврейская. Дело в том, что Бабель — еврей, герой его, по-видимому, — тоже еврей, а все действие «Конармии» происходит на западной Украине и в Польше, то есть в тех местах, где антисемитизм был очень-очень сильным. И «режут за очки» здесь, по-видимому, это значит, мы увидим дальше, что это значит именно вот это: говорим «интеллигент» — подразумеваем «еврей».

Герой читает Ленина

И дальше герой идет с квартирьером к красноармейцам, пытается завоевать их как-то любовь и внимание, и это ему не удается. Мы пропускаем еще кусок текста. Его унижают всячески.

И вот герой, чтобы отвлечься от этой неприятной очень ситуации, в которую он попал, он начинает читать речь Ленина из «Правды»: «Я покрыл сеном разбитый мой сундучок, сделал из него изголовье и лег на землю, чтобы прочесть в «Правде» речь Ленина на Втором конгрессе Коминтерна. Солнце падало на меня из-за зубчатых пригорков, казаки ходили по моим ногам, парень потешался надо мной без устали, излюбленные строчки шли ко мне тернистою дорогой и не могли дойти».

Вот здесь очень важный тоже мотив. Важность этого мотива в чем заключается? В том, что здесь грамотность, которая, вообще-то говоря, является слабостью героя, — начдив малограмотный, но прекрасный, герой — кандидат прав Петербургского университета, но паршивенький — но потенциально эта грамотность может стать его силой, потому что он… Здесь нужно понимать, что Бабель совершенно без иронии, конечно, пишет об этой речи Ленина, которую читает герой. И герой может вооружить бойцов ленинским словом. Вот они темные, они антисемиты, они обращаются очень грубо с героем, но они прекрасны, конечно, в своей этой темной силе, но герой может их просветить. Но этого сделать он не может. Почему? Потому что он не принят в эту семью, он не принят в этот круг казачий. И для того, чтобы ему в этот круг попасть, он должен что-то совершить.

Заклание гуся и щи со свининой

И он совершает. Смотрите: «…строчки шли тернистою дорогой и не могли дойти. Тогда…» Вот оно, очень тоже сильное бабелевское слово. То есть все, что дальше будет происходить, будет происходить потому, что герою нужно что-то предпринять, ему нужно, чтобы ленинские строки были прочтены не только им, но и этими казаками. «Тогда я отложил газету и пошел к хозяйке, сучившей пряжу на крыльце.

— Хозяйка, — сказал я, — мне жрать надо…»

Что происходит? Герой отказывается от себя. Вот это начало этого отказа. Как это делается? Он переходит на несвойственный ему язык. Слово «жрать» — это не близкий ему язык.

«Старуха подняла на меня разлившиеся белки полуослепших глаз и опустила их снова.

— Товарищ, — сказала она, помолчав, — от этих дел я желаю повеситься».

У старухи, хозяйки этого двора, во-первых, полуослепшие глаза, то есть она этим похожа на героя, а во-вторых, мы с вами говорили про жаргонизмы, тот способ выражения, который она избирает: «От этих дел я желаю повеситься», – выдает в ней, скорее всего, тоже еврейку. То есть дальше Бабель будет, а он будет брутально очень себя и грубо вести с этой женщиной, ради казаков этих, он будет не просто предавать какую-то женщину, он будет предавать себя.

С помощью языковых средств, с помощью языка Бабель этого эффекта добивается: «— Господа бога душу мать, — пробормотал я…» Смотрите, опять еврей, который отказывается от Бога, еврей, который говорит кощунственные слова, грубые, несвойственные интеллигенту. «…пробормотал я тогда с досадой и толкнул старуху кулаком в грудь, — толковать тут мне с вами…»

Вот он становится одним из них. Он пытается стать одним из них. Он прибегает к насилию. «И, отвернувшись, я увидел чужую саблю, валявшуюся неподалеку». Вот возникает этот мотив. Мы с вами уже его пытались проследить: насилие через железо, сабля, собственно, заданный тем, что герой служит в конной армии. И возникает эта сабля, и эта сабля, конечно, чужая, не героя сабля.

И дальше что будет: «Строгий гусь шатался по двору и безмятежно чистил перья. Я догнал его и пригнул к земле, гусиная голова треснула под моим сапогом, треснула и потекла. Белая шея была разостлана в навозе, и крылья заходили над убитой птицей».

Что совершает, что делает герой? Герой совершает жертвоприношение. Он убивает этого самого гуся, заметим, не пользуясь саблей. Никакая сабля ему не понадобилась. Он сапогом раздавливает его голову. Такая жестокость, которую Бабель то ли ненавидит, то ли смакует. Это вообще характерно для этого писателя.

И дальше об этом просто будет впрямую сказано. Смотрите: «А на дворе казаки сидели уже вокруг своего котелка. Они сидели неподвижно, прямые, как жрецы, и не смотрели на гуся». Вот возникает это слово «жрецы», и все сразу перемещается в плоскость как раз жертвоприношения. Герой совершает обряд. Он совершает обрядовое жертвоприношение, для того чтобы стать одним из этих казаков, влиться в эту семью, потому что дальше один из героев говорит как: «— Парень нам подходящий, — сказал обо мне один из них, мигнул и зачерпнул ложкой щи». Дальше маленький кусочек пропускаем. «— Братишка, — сказал мне вдруг Суровков, старший из казаков, — садись с нами снедать, покеле твой гусь доспеет…

Он вынул из сапога запасную ложку и подал ее мне. Мы похлебали самодельных щей [и вот здесь внимание] и съели свинину».

Опять все это сделано очень неброско и между делом, но вот и здесь, и на этом фронте, герой себя предает. Как известно, иудеи, то есть совершенно не обязательно герой должен быть иудеем, но это чужое для него мясо. Он не должен есть свинину. И здесь он себя предает, и здесь он тоже идет поперек себя. И вот тут-то, когда он это сделает, что происходит? Происходит то, что должно произойти: «— В газете-то что пишут? — спросил парень с льняным волосом и опростал мне место.

— В газете Ленин пишет, — сказал я, вытаскивая «Правду», — Ленин пишет, что во всем у нас недостача…

И громко, как торжествующий глухой, я прочитал казакам ленинскую речь».

Единение казаков и еврея

То есть когда это предательство совершено, и теперь герой может, став членом этой семьи, став одним из них, он может их вооружить, он может их осчастливить этим самым ленинским словом, и после этого происходит что? И после этого происходит братание героев. Герои все объединяются, соединяются в одну такую эротически-патриархальную семью. «Это сказал о Ленине Суровков, взводный штабного эскадрона, потом мы пошли спать на сеновал». Вот возникает этот мотив сеновала, который связан и с домом, и с эротикой, и с сельской жизнью, что тоже для еврея не очень близко должно быть.

И все это сейчас будет отыграно. Смотрите: «Мы спали шестеро там, согреваясь друг от друга, с перепутанными ногами, под дырявой крышей, пропускавшей звезды». Вот возникает это эротическое как бы такое единение всех этих героев. И вопрос, который хочется задать: зачем нужна дырявая крыша? Дырявая крыша нужна для того, чтобы пропускать звезды. Сами звезды — помните, мы с вами на прошлой лекции говорили о звездах у Платонова — отчасти здесь функция сходная. Звезды как бы освещают этот новый союз.

И все бы было бы прекрасно, все было бы замечательно, если бы не финал рассказа, если бы не несколько слов, которыми Бабель завершает рассказ. Смотрите: «Я видел сны и женщин во сне [но здесь понятно, тема эротическая продолжается, а вот финал самый], и только сердце мое, обагренное убийством, скрипело и текло». Вот это в высшей степени характерный для Бабеля прием. Он с помощью таких флоберовских приращений оттенков смысла к слову разворачивает тему и доводит ее до некоторого апогея. В данном случае тема братства еврея с казаками, идиллического братства, вот она доводится до своего апогея. А дальше, в конце, что он делает?

Резкий поворот и стереоэффект

Он делает резкий поворот, он делает резкий переворот, и то, что казалось гармонией, то, что казалось достижением уже какого-то консенсуса такого, который освещает само небо, звезды освещают, — конечно, здесь не только звезды небесные, но звезды большевистские тоже должны вспомниться, — так вот, то, что достигнуто, вдруг оказывается иллюзорным, потому что все эти казаки, все эти люди спят спокойно. Они спят счастливо, и герой стал одним из них именно потому, что он легко смог, в их глазах легко, смог убить несчастного этого гуся. Герой же не может спать спокойно, потому что для него, для интеллигента, еврея, человека рефлексирующего, убийство этого гуся — это убийство. Не говорится: «сердце мое, обагренное убийством гуся» — «сердце мое, обагренное убийством, скрипело и текло».

И таким образом Бабель достигает двойного эффекта здесь. С одной стороны, он объединяет себя с этими всеми людьми. Он объясняет, почему он себя объединяет с этими людьми. Дело, во всяком случае, так он хочет представить, не в животном стремлении объединить себя с сильным, стать одним из сильных, а дело, оказывается, в идеологии: нужно вооружить этих темных людей ленинским словом. А с другой стороны, он ухитряется финальным этим поворотом сюжета, финальными несколькими словами, он ухитряется создать такой стереоэффект: вовсе он себя с ними не объединил, он другой, он все равно гуманист, и ничего у него с ними не получится, что будет потом в этом цикле возникать. Этот мотив будет возникать снова и снова, например, в рассказе «Смерть Долгушова», где герой не сможет убить мучающегося человека, который просит его об этом, чтобы он его убил.

И в заключение вернемся к этому названию: «Мой первый гусь». Что это значит, «Мой первый гусь»? Что он теперь будет гусей налево и направо убивать? Ну нет, конечно, этого не будет, тем более гусь ему не понадобился. Он даже не ест его, во всяком случае, это не описывается. Он ест щи, он ест свинину.

Это значит, что это первый компромисс, а впереди будет второй, и третий, и пятый, и энный. И вот всего этого эффекта такого, а мы с вами пропустили большие куски рассказа, мы с вами пожертвовали некоторыми очень важными смысловыми оттенками, но вот всего этого эффекта Бабель достигает на трех страницах своего текста. На трех страницах своего текста он сумел сгустить и еврейскую, такую ветхозаветную, трагическую печаль, и советское вполне мироощущение передать, интеллигента, принявшего революцию. А сделал он это с помощью флоберовского экономного, сжатого стиля.

Материалы
Галерея (52)
Читать следующую
12. Юрий Олеша. Повесть «Зависть»
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше