14
/19
Э. Багрицкий. «Смерть пионерки»
Особенности творческого пути Эдуарда Багрицкого и анализ стихотворения «Смерть пионерки».

Недооцененный поэт

Сегодня мы с вами будем говорить о творчестве Эдуарда Георгиевича Багрицкого. Более подробно мы разберем его стихотворение «Смерть пионерки». Настоящее имя, отчество и фамилия его были Эдуард Годелевич Дзюбин. Родился он в Одессе в 1895 году, а умер в Москве в 1934 году. И мне кажется важным в данном случае сообщить годы жизни, потому что Багрицкий, по моему глубокому убеждению, является одним из самых талантливых поэтов своего времени, даже учитывая, что рядом с ним были Мандельштам, Пастернак, Цветаева, Ахматова и другие гении в поэзии (Цветаева не была в Советском Союзе в это время, но она стихи писала в ту же эпоху, что и Багрицкий), и недооцененным. Недооцененным во многом по объективным причинам, потому что он, как кажется, в полной мере не успел раскрыться как поэт.

Вообще говоря, те даты жизни, которые я привел, показывают, что Багрицкий прожил для поэта не такую уж и короткую жизнь. Если он родился в 1895, а умер в 1934, то есть почти 40 лет он прожил. Мы знаем, что многие поэты успели раскрыться, успели написать гениальные стихи, даже и умерев, погибнув гораздо раньше, чем Багрицкий. Но Багрицкий был человеком и поэтом с таким замедленным развитием.

Он рано начал публиковаться. Так же, как Катаев и Олеша, он напечатал свои первые произведения еще до революции, в альманахах «Серебряные трубы» 1915 года и «Авто в облаках» 1915 года он напечатал свои стихи, но потом не то что был некоторый застой в его поэтическом пути. Он был одним из самых популярных поэтов, но поэтов в Одессе. И только в августе 1925 года он переехал в Москву с помощью все того же Валентина Катаева, о роли которого по перетаскиванию одесситов из родного города в Москву мы уже с вами говорили.

И первая его книга, которая называлась «Юго-запад», вышла лишь в 1928 году. То есть вот этот вот человек, которому было уже сильно больше 30 лет, только в 1928 году выпустил свою первую книгу. Правда она сразу была принята с интересом, а некоторыми критиками и с восторгом даже. И в частности среди этих критиков был Виктор Борисович Шкловский, который, собственно говоря, свою статью «Юго-запад», программную статью «Юго-запад», в которой он объединил одесских прозаиков прежде всего и поэта Багрицкого в школу, он назвал по этой книге Багрицкого, то есть это была книга этапная, важная.

Но тем не менее вот такой поздний дебют, книжный дебют, конечно, повлиял и на восприятие поэзии Багрицкого. И в 1934 году, когда он умер, не так много прошло времени, чтобы в полной мере он раскрылся как поэт, чтобы в полной мере был оценен его талант, и он умер, что называется, находясь в зените своего развития поэтического, чему свидетельством может послужить его очень сильная поэма, которую сам он считал самым совершенным своим произведением, поэма «Февраль», которая как раз датируется 1933-1934 годами.

Маска революционера

Нужно сказать еще сразу же, наверное, что в случае с Багрицким, как и в случае с Бабелем, важно и его еврейство, потому что, если брать русских поэтов и прозаиков евреев, то в разной степени они себя ощущали евреями, в разной степени они себя ощущали выходцами из иудейской среды.

Для Багрицкого, как и для Бабеля, это было очень важно, это было существенно, что опять же отразилось в поэме «Февраль» в первую очередь и еще в некоторых текстах Багрицкого. Багрицкий жил в городе, в котором были погромы. Багрицкий жил в городе, который видел ужасы того, что творилось с евреями, до революции прежде всего, в России. И поэтому Багрицкий, не только, конечно, поэтому, но это было тоже важно, Багрицкий был из тех, кто принял революцию хотя бы уже потому, что революция обещала изменения, кардинальные изменения ситуации.

И вот здесь как раз мы начинаем разговор об очень важном, специфическом качестве Багрицкого как поэта. Он сформировался как поэт во многом уже до революции. Он был человеком чрезвычайно восприимчивым к слову. Он был книжником. Он был библиофилом. Он наизусть знал огромное количество стихов самых-самых разных поэтов. И замечательный поэт, тоже из Одессы, приехавший в Москву и в Одессе еще встретившийся с Багрицким, Семен Липкин, поэт и переводчик, вспоминал про то, как он пришел к Багрицкому в Одессу и Багрицкий просто закидал, забросал его стихами модернистов.

И почти все, кто о Багрицком пишет, вспоминают, как он подряд читает огромное количество стихотворений, от «Шагов Командора» Блока — кстати, чтение Багрицким этого стихотворения сохранилось, есть такая запись, и в интернете она тоже вывешена — до стихотворений современников его. Катаев про это пишет тот же, что он знал стихи Олеши и самого Катаева, которые сами Олеша и Катаев уже забыли. Но, пожалуй, самой главной для него фигурой или одной из самых главных был Гумилев, Николай Степанович Гумилев, который вообще был очень влиятельным поэтом во второй половине 1910-х годов уже.

И романтическое начало в Гумилеве было для Багрицкого тоже очень привлекательным. Гумилев, Стивенсон, позднее Блок и Нарбут, Владимир Нарбут, поэт-акмеист, о котором, к сожалению, в курсе этих лекций мы с вами подробно не говорили, а только упоминали о нем, когда говорили об акмеизме в курсе предыдущих лекций, — так вот, это были самые, пожалуй, влиятельные, самые важные для Багрицкого поэты. И Багрицкий, присягнув на верность советской власти, во многом сознательно от этих влияний он отказался. Он ушел от этих влияний.

В его стихотворении, которое называется «Стихи о поэте и романтике» — это стихотворение 1925 года, позднее переработанное им в 1929 году, — есть такие строчки:

Депеша из Питера: страшная весть
О черном предательстве Гумилева…

Вот я хотел бы, чтобы вы вдумались, специальное внимание обратили на эту ситуацию. Поэт, который зачитывался Гумилевым, расписался в своей ненависти к нему как классовому врагу. При этом, как мы знаем, и об этом мы уже говорили в лекции про Гумилева, что никаким предателем Гумилев не был, вообще никакого заговора против советской власти не было. Возможно, Багрицкий этого не знал, но ему было важно, становясь советским поэтом, отказаться от того флера, от того набора влияний поэтических, которые были им накоплены к этому времени.

И надо сказать, что здесь находится Багрицкому пара, поэт совершенно другого типа дарования, циничный, между прочим антисемит, неприятнейшая фигура эпохи своей, именно этой неприятностью своей прежде всего и запомнившийся. Это поэт Александр Тиняков, который писал под псевдонимом Одинокий, который после революции нищенствовал и которого Зощенко даже описал в одном из своих произведений, поэт, который просил деньги, стоя на одном из бульваров Ленинграда с надписью «Подайте бывшему поэту», поэт, который тоже начинал как декадент, который начинал с увлечения Брюсовым, Зинаидой Гиппиус и другими модернистами и который выбрал для себя маску после 1921 года, другую маску.

И почему-то тоже, понятно, на самом деле, почему, потому что гибель Гумилева была знаковым событием, и вот Тиняков написал стихотворение. В 1921 году он написал такое страшное стихотворение «Радость жизни», из которого первые, пожалуй, три строфы я все-таки приведу:

Едут навстречу мне гробики полные,
В каждом — мертвец молодой.
Сердцу от этого весело, радостно,
Словно березке весной!

Вы околели, собаки несчастные, —
Я же дышу и хожу.
Крышки над вами забиты тяжелые, —
Я же на небо гляжу!

Может, — в тех гробиках гении разные,
Может, — поэт Гумилев…
Я же, презренный и всеми оплеванный,
Жив и здоров!

Мы видим, что это совершенно другая поэтика, конечно, и совершенно другой уровень цинизма, но отказ от прежнего себя через имя Гумилева. Пожалуй, можно запараллелить эти строки Тинякова и Багрицкого, притом, что, еще раз повторяю, у Багрицкого совершенно другой был, конечно, пафос. Багрицкий, который в жизни был человеком мягким чрезвычайно, деликатным, он был человек взрывного темперамента, но тем не менее окружавшим своих друзей любовью, заботой и похожий скорее на такого Обломова, который сидит дома в халате и наслаждается жизнью, именно поэтому, собственно говоря, он так долго и не переезжал из Одессы в Москву, потому что уютно себя чувствовал и там, в Одессе, выбрал себе роль, выбрал себе маску в поэзии — неистового революционера, революционера, который отказывается от всех прежних достижений литературы, революционера, который готов ради победы новой силы, уничтожающей старое, смывающей старое, готов пойти на всевозможные жертвы и готов проявить такую небывалую, невиданную жестокость.

Собственно говоря, как раз сюжет поэмы «Февраль» отчасти тоже подтверждает, кажется, то, что я говорю. Тихий, мягкий Багрицкий, который никогда, конечно, не участвовал ни в каких обысках, и вообще ничего такого с ним биографически не было, в одной из частей этой поэмы описывает, как он является в некоторый дом, там видит девушку, в которую он когда-то был влюблен, и насилует эту девушку. Это не было упоение, как у Тинякова, скажем, упоение насилием, упоение злостью, яростью победившего человека. Это было как бы такое символическое насилие над прошлым. Тот несчастный забитый персонаж, этот еврей, который до революции находился в некотором загоне, в литературе, в поэзии Багрицкого он развернулся вот таким вот образом.

Отчасти это можно, наверное, противопоставить как раз или сопоставить с позицией того автора, о котором мы уже говорили, который с Багрицким был близок, с которым он дружил и который, собственно говоря, входил вот в этот же круг писателей. Это Бабель, Бабель, у которого тоже эта тема, еврей на гражданской войне, еврей в советской ранней жестокой действительности, она присутствует. Мы с вами, помните, разбирали рассказ «Мой первый гусь», в котором как раз очень ясно показан образ еврея страдающего, еврея, отказывающегося от своего еврейства ради того, чтобы слиться с этой новой силой. Это герой Бабеля.

А герой Багрицкого — это совсем другой персонаж. Скорее он похож на Беню Крика из другого цикла рассказов Бабеля, не из «Конармии», а из «Одесских рассказов», в котором просыпается сила, в том числе и жестокая сила, после революции.

«Смерть пионерки»: конфликт интерпретаций

И вот здесь как раз, как кажется, под этим углом мы можем посмотреть на то стихотворение, — можно сказать, что это длинное стихотворение, а можно сказать, что это короткая поэма, — которое, пожалуй, является одним из самых известных у Багрицкого. Это «Смерть пионерки», которая была написана в апреле-августе 1932 года, то есть это поздний Багрицкий, которая была опубликована впервые в газете «Пионерская правда», потом некоторое время находилась в таком полузабвении (это не был главный текст Багрицкого) до самого-самого-самого начала «предоттепели», то есть до 1950-х годов.

Одним из первых, кто начал пропагандировать этот текст, был такой знаковый для 1960-х годов критик Бенедикт Сарнов. Его статья о Багрицком и о «Смерти пионерки» была одной из первых, опубликованных в 1950-е годы. И этот текст довольно долгое время воспринимался как такой революционный текст: текст о победе несмотря ни на что юности над старостью, нового над старым, текст о пионерке, которая через свою смерть входит в будущее.

После того, как слово «Бог» начали писать с большой буквы и, кажется, стали уже вычеркивать из текстов как раз те примеры, те случаи, когда оно пишется с маленькой, то есть когда церковь во многом слилась с государством, после этого, собственно говоря, ничего в этой интерпретации особенно не поменялось этого стихотворения, но только это стихотворение стало восприниматься как стихотворение такое тайное, религиозное. О Валентине, о Вале, главной героине, пионерке Вале, этого стихотворения стали говорить как о мученице, которая, отвергая крест, тем не менее является чуть ли не христианской святой, обращая внимание особое на это слово «упадает» (крест). Действительно, слово взято из такого церковного словаря.

На самом деле я попробую сейчас показать, что дело совсем не в этом и стихотворение это — это одно из самых страшных и самых сильных, пожалуй, стихотворений 1930-х годов, гражданских стихотворений 1930-х годов — написано совсем про другое. Вот давайте попробуем с вами к этому стихотворению и перейти.

Почему умирает Валя?

С чего оно начинается? Оно начинается с эпиграфа, который мы сейчас не будем обсуждать. А сам текст начинается с констатации. Девочка Валя — а в основе этого стихотворения лежит действительно реальный биографический случай, была такая пионерка Валя, умершая от скарлатины, Багрицкий знал ее и посвятил ее памяти это стихотворение — умирает, и сделать уже совершенно ничего невозможно.

Валя, Валентина,
Что с тобой теперь?
Белая палата,
Крашеная дверь.

Тоньше паутины
Из-под кожи щек
Тлеет скарлатины
Смертный огонек.

Говорить не можешь —
Губы горячи.
Над тобой колдуют
Умные врачи.

Гладят бедный ежик
Стриженых волос.
Валя, Валентина,
Что с тобой стряслось?

Воздух воспаленный,
Черная трава.
Почему от зноя
Ноет голова?

Почему теснится
В подъязычье стон?
Почему ресницы
Обдувает сон?

Вот задаются эти три вопроса: «Что с тобой стряслось, Валя? Почему ты умираешь?» Ответа на них нет. Врачи, умные врачи ничего с этим поделать уже не могут. И вот здесь сразу же, при начале разбора, хотелось бы обратить внимание на такую некоторую странность, на которую почему-то исследователи и критики, писавшие об этом тексте, о «Смерти пионерки», внимания должного не обращали, почти никто. Почему умирает Валя? Понятно, да, она умирает от скарлатины. Но в чем символический смысл этой смерти? А в том, что символический смысл этой смерти есть, это безусловно. Иначе бы не было бы этого патетического финала стихотворения, о котором мы еще с вами поговорим, этой песни, которая звучит в конце. Зачем, для чего умирает Валя? Кажется очевидным, что в смерти Вали нет никакого практического смысла.

С этой точки зрения интересно сопоставить «Смерть пионерки» с текстом, с которым некоторые переклички есть у этого стихотворения. Это тоже знаковый текст начала 1930-х годов, задуманный в том же 1932 году, когда Багрицкий написал «Смерть Пионерки». Это «Сказка о Мальчише-Кибальчише» Аркадия Гайдара, которая и отдельно издавалась, и которая стала частью большой повести Гайдара «Военная тайна». Сходство этих двух текстов разительное. В «Смерти пионерки» тучи, которые собираются на улице и заглядывают как бы в окно палаты больничной, в которой умирает Валя, эти тучи уподобляются отрядам пионеров Кунцева и других районов Москвы.

В «Сказке о Мальчише-Кибальчише» войско, красноармейское войско, которое спешит на помощь Мальчишу-Кибальчишу, уподобляется грозе. И там, и там в центре находится гибнущий, умирающий ребенок: Валя в стихотворении «Смерть пионерки» и Мальчиш-Кибальчиш в «Сказке о Мальчише-Кибальчише». И там, и там в конце пионеры, отряд пионеров проходящий отдает салют умершим героям, идут пионеры: салют Мальчишу — это финал «Сказки о Мальчише-Кибальчише», и в нашем стихотворении тоже отряд пионеров проходит с песней после смерти Вали.

Это сходство на самом деле только подчеркивает разность двух этих текстов, потому что Мальчиш-Кибальчиш, как мы помним, — участник сражения. Он сражается с буржуинами, он попадает в плен, его пытают, и он гибнет. Всегда ужасно и страшно, конечно, когда гибнет ребенок, невозможно сказать, он гибнет за дело, но он гибнет как тот человек, который впрямую сражался с врагом. Он мальчик, наконец.

Валя не сражается ни с кем. Валя лежит, прикованная к постели. Валя — девочка умирающая. И еще раз повторяю, смысл этой смерти совершенно практический в чем? За что? Почему это произошло? Почему так должно было произойти? А по Багрицкому, мы увидим, что так и должно было произойти. Совершенно это читателю, который не вглядывается в текст, совершенно это непонятно. Вот на этот вопрос, для чего, почему умирает Валентина, какой в этом смысл и кому это нужно, чтобы она умирала, мы дальше, разбирая этот текст, и попробуем с вами немножко поотвечать.

Крест и гроза

Вернемся к тексту стихотворения, к разбору стихотворения. Сначала констатируется, что врачи помочь уже бессильны девочке, и дальше мы видим, как возле постели умирающей начинается конфликт, конфликт между двумя силами. Одна из сил представлена образом матери Вали, которая пытается спасти ее душу. Это знаменитый такой микроэпизод стихотворения, связанный с крестом:

Двери отворяются.
(Спать. Спать. Спать.)
Над тобой склоняется
Плачущая мать:

Валенька, Валюша!
Тягостно в избе.
Я крестильный крестик
Принесла тебе.

Дальше идет про хозяйство. И дальше:

Не противься ж, Валенька,
Он тебя не съест,
Золоченый, маленький,
Твой крестильный крест.

Мать пытается надеть на девочку ее крестильный крест, чтобы она с этим крестом умерла, и таким образом спасти ее душу. Но как только это происходит, как только появляется мать с этим символом старого мира, с этим крестом, возникает другая сила, та самая гроза — «На щеке помятой // Длинная слеза…// И в больничных окнах // Движется гроза», — которая, как кажется, являет собой такую противоположную силу, силу, которая Вале будет помогать отказаться от этого самого креста, отказаться, если хотите, от этого такого духовного, религиозного спасения. А чего хочет эта сила? Чего хочет эта гроза? Почему она появляется? Вот об этом как раз мы и попробуем дальше с вами немножко поговорить, читая внимательно этот текст.

После того, как эта гроза появляется, идет описание, мы уже про него немножко говорили, как в этих грозовых тучах угадываются фигуры пионеров Кунцева, пионеров Сетуни, пионеров фабрики Ногина. Эти тучи наверху, внизу склонилась мать со своим крестом, и еще раз повторяется этот лейтмотив «Не противься ж, Валенька, // Он тебя не съест, // Золоченый, маленький, // Твой крестильный крест», а дальше наконец-то начинается расшифровка этого образа, этого образа грозовых туч, которые приходят бороться с крестильным крестом матери.

Пусть звучат постылые,
Скудные слова [это слова матери] —
Не погибла молодость,
Молодость жива!

И дальше идет один из самых знаменитых фрагментов этого стихотворения, который даже иногда в школе, во всяком случае, в мое время, когда я учился, в 1970-е годы, заставляли учить наизусть:

Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лед.

Боевые лошади
Уносили нас,
На широкой площади
Убивали нас.

И сначала читателю кажется, что это такая вполне традиционная революционная риторика, риторика революционных стихотворений этого времени. Этого довольно много в поэзии этого времени. И Александр Прокофьев, и Михаил Светлов любили эти образы. Сегодня из 1930-х годов мы вспоминаем те героические времена гражданской войны. В поэзии иногда встречается и описание знаменитого Кронштадтского мятежа («Нас бросала молодость // На кронштадтский лед»), и иногда даже выступает, как здесь, совершенно, это начинается, «убивали нас».

То есть мы видим, что те, кто говорит, вот эти тучи, которые превращаются здесь на наших глазах в войско, сначала они были пионерами, теперь они превращаются в красноармейцев — это мертвые воины. И это, в общем, тоже довольно распространенный образ этого времени. Этого довольно много в поэзии. А вот чего нет в поэзии — это такой предельной конкретизации и, сейчас мы подберем еще одно слово, которое, мне кажется, обязательно нужно употребить, но сначала прочтем строки дальше.

«Содружество ворона с бойцом»

Но в крови горячечной
Подымались мы,
Но глаза незрячие
Открывали мы.

И мы видим, здесь целый ряд каких-то синонимичных можно приводить слов, но вампиризм, демоны — все эти слова вполне сюда становятся. Это мертвецы, которые мертвые, поднимающиеся, окровавленные, поднимающиеся мертвецы, которые открывают незрячие глаза, мертвецы, которые, собственно говоря, вот кто, оказывается, говорит, вот кто, оказывается, борется за душу этой самой Валентины.

А дальше Багрицкий усиливает еще этот эффект за счет следующей строфы:

Возникай содружество
Ворона с бойцом —
Укрепляйся, мужество,
Сталью и свинцом.

Чтоб земля суровая
Кровью истекла,
Чтобы юность новая
Из костей взошла.

Эти строки очень часто читаются, так часто бывает с известными, знаменитыми стихотворениями, когда в смысл уже мы перестаем вдумываться: вот какое-то революционное стихотворение, вот красноармейцы что-то такое говорят. Давайте попробуем вдуматься просто в эти строчки. Что это значит, «содружество ворона с бойцом»? Почему ворон здесь возникает? Кто этот ворон? Это ворон — это птица, которая прилетает на поле битвы после сражения и которая, собственно говоря, этого убитого бойца, вот этого только что описанного мертвеца клюет.

И строчки «Укрепляйся мужество // Сталью и свинцом» — это строчки об этом. Сталь и свинец — это те пули, которые убили этих бойцов, и мужество скрепляется, этот союз ворона с бойцом, союз убитого и того, кто его убивает, скрепляется вот этим смертельным свинцом, смертельной этой сталью. И дальше объясняется то, почему это необходимо, то, что я уже процитировал. Для чего это делается? «Чтоб земля суровая // Кровью истекла», то есть земля, поле битвы, но и вообще вся земля должна истечь кровью. Для чего? Должно погибнуть как можно больше людей. Для чего? «Чтобы юность новая // Из костей взошла», то есть новое время, новая эпоха, социализм должен взойти из костей вот этих погибших людей.

А Валя здесь какую роль играет? Она будет всходить из костей? Нет, она умирает тоже. То есть Валя здесь, и через нее вот эти вот пионеры, которые появлялись в предыдущих строках, они оказываются тоже вот теми, собственно говоря, пора произнести это слово, теми жертвами, которые должны обеспечить страшный союз ворона с бойцом. Для того, чтобы социализм расцвел, для того, чтобы коммунизм был построен, должна совершиться жертва: жертва, в которую себя принесли бойцы, жертва, в которую себя принесли эти красноармейцы.

Это слитное такое единство красноармейское, которое появляется, как только мать достает крест, и теперь в жертву должна быть принесена Валя как воплощение этой вот юности прекрасной. Девочка должна умереть. Отчасти мы уже, собственно говоря, начали отвечать на этот вопрос, который мы поставили сами. Девочка должна умереть для того, чтобы состоялась жертва. А жертва нужна для того, «…Чтобы юность новая // Из костей взошла». И дальше, цитирую: «Чтобы в этом крохотном // Теле — навсегда // Пела наша молодость, // Как весной вода».

Вот здесь таким самым замечательным и самым страшным словом кажется это слово «наша», потому что сначала нам кажется, что речь идет о воскресении Вали. Описывается ее крохотное тело, возникает слово «навсегда», и дальше возникают образы, связанные как раз традиционно в поэзии и в прозе, в искусстве, скажем шире, с пробуждением, с воскресением, «весной вода». Кончается зима, и новая вода течет, знаменуя собой начало новой весны, новой жизни.

Однако вот это «пела наша молодость» говорит о том, что речь идет вовсе даже ни о какой не о Вале конкретной, тем более что она, собственно говоря, подтверждение того, что я прав, она умрет скоро. Она не воскреснет. Этого не будет в поэме. А воскреснет некоторая наша общая молодость. Причем, как кажется, здесь сливается и молодость вот этих погибших уже людей, этого красного войска, и молодость вот тех, кто будет жить следом за Валей.

Жертвоприношение

И дальше, после того, как говорится о необходимости этого жертвоприношения, как кажется, в следующих строках этой поэмы, этого стихотворения и описывается это самое жертвоприношение, обряд жертвоприношения, который свершается на наших глазах:

Валя, Валентина,
Видишь — на юру
Базовое знамя
Вьется по шнуру.

Красное полотнище
Вьется над бугром.
«Валя, будь готова!» —
Восклицает гром.

Во-первых, обратим внимание на вертикаль, которая задается с помощью этого образа знамени, которое стоит к тому же над бугром, то есть возникает эта тема, вертикальная, метафизическая тема, мистическая, и сверху Валю спрашивают. Вот часть этой силы, снова превращающаяся из пионеров и бойцов, превращающаяся в грозу, часть этой силы спрашивает, обыгрывая канонический лозунг пионеров «Будь готов! — Всегда готов!»: ««Валя, будь готова!» — Восклицает гром».

И вопрос, который с неизбежностью мы должны себе задать: к чему готова? Вот к чему Валя должна быть готова? Кажется, очевидно: Валя должна быть готова вот к этой добровольной жертве. Валя должна быть готова к смерти, которая, собственно говоря, сейчас и произойдет. И дальше, смотрите, Багрицкий опять, как у нас уже это было, были эти весенние образы, молодость, которая должна была петь, как весной вода, дальше опять возникают оптимистические образы:

В прозелень лужайки
Капли как польют!
Валя в синей майке
Отдает салют.

То есть опять взмывает некоторое оптимистическое чувство у читателя этого стихотворения и у поэта, который его пишет: зелень лужайки, дождь, синяя майка, цветовое яркое пятно. А почему взмывает? Что дальше происходит? А дальше вот что:

Тихо подымается,
Призрачно-легка,
Над больничной койкой
Детская рука.

«Я всегда готова!» —
Слышится окрест.
На плетеный коврик
Упадает крест.

И потом бессильная
Валится рука
В пухлые подушки,
В мякоть тюфяка.

То есть кончается все — Валя сообщает о своей готовности быть принесенной в жертву, принести себя в жертву. Потом она совершает символический, сакральный жест, она поднимает руку в пионерском салюте, и она умирает. И как только она умирает, природа окружающая, которая здесь и воплощает собой это советское пространство, которое окружает Валю, эта природа преображается. Эта смерть преображает этот мир: «А в больничных окнах // Синее тепло, // От большого солнца // В комнате светло». Вдруг все становится гармоничным: уже не гроза, уже не дождь, уже солнце большое, и комнату заливает его свет. Мы пропускаем небольшой кусочек стихотворения.

Марш пионеров

И дальше отдельной строкой идет: «Вот и все!» и в конце отряд пионеров:

Вот и все!
Но песня
Не согласна ждать.
Возникает песня
В болтовне ребят.

Подымает песню
На голос отряд.
И выходит песня
С топотом шагов
В мир, открытый настежь
Бешенству ветров.

Просто обратите на это внимание. Это совсем не гайдаровский проход пионеров. Это не проход пионеров, отдающих должное памяти Вали и идущих в будущую прекрасную, светлую, лишенную уже каких-либо конфликтов жизнь. Нет. Речь не идет вовсе о гармоничном мире каком-то, а речь идет о мире, «открытом настежь бешенству ветров». То есть читателю, пионеру, этого стихотворения говорят: «Будь готов! Вот Валя умерла, и ты будь готов умереть». Не то что этот процесс единовременно происходит. Это, в общем, на самом деле, конечно, совершенно тоже не христианское стихотворение. Оно, прямо скажем, просто антихристианское. Валя не искупает своей смертью грехи этого мира, и все становится по-другому. Нет. Каждый из пионеров должен быть готов умереть, погибнуть для того, чтобы те павшие в боях воины вставали снова и снова и чтобы снова и снова эта кровь скрепляла единство между вороном и бойцом.

Всевидящий автор

И вопрос, который мне хочется задать в конце этого разбора этого стихотворения, — это вопрос о роли поэта. А какую роль поэт сам играет? Какую роль он отводит себе? И обратим внимание на то, что ни разу в стихотворении, собственно говоря, он сам открыто, этот поэт, не появляется. Особенно это отчетливо видно, если прочитать черновики к «Смерти пионерки», в которых как раз довольно много было лирического героя. Был этот поэт. Он сочувствовал пионерке, он был одним из тех, кого «водила молодость в сабельный поход». Заметим опять, Багрицкий не воевал, но ему было важно как поэту занять вот эту вот роль. Это к тому, о чем мы говорили с вами в начале лекции. И он в конце называл себя вожатым, который и вел вот этих самых пионеров.

На самом деле в черновом варианте стихотворение заканчивалось кремацией Вали. Вожатый вместе с пионерами кремировал тело Вали, то есть обряд, такой языческий обряд продолжался в стихотворении. Из чистовика стихотворения аккуратно и последовательно Багрицкий убрал себя, убрал лирического героя, поэта.

Тем не менее роль его, как кажется, осталась очень и очень большой. В начале стихотворения мы видим такую объективированную картину: «Валя, Валентина, // Что с тобой теперь? // Белая палата, // Крашеная дверь». Дальше смотрите, что происходит. А дальше поэт начинает как бы проникать в сознание Вали:

Валя, Валентина,
Что с тобой стряслось?
Воздух воспаленный,
Черная трава.
Почему от зноя
Ноет голова?

Почему теснится
В подъязычье стон?
Почему ресницы
Обдувает сон?

Это как бы взгляд уже изнутри. Багрицкий, лирический герой, поэт проникает в сознание девочки и начинает как бы изнутри смотреть на мир, который скоро навсегда Валя покинет, изнутри этого сознания начинает на него смотреть.

В то же время он смотрит и снаружи тоже, потому что в этих тучах, которые набегают, конечно, его присутствие тоже есть. «Нас водила молодость // В сабельный поход, // Нас бросала молодость // На кронштадтский лед», — пишет он. И не очень понятно, «нас» — это обобщение некоторое? Это он говорит это вообще о каких-то красноармейцах, советских людях и себя в них не включает все-таки? Это некая формула риторическая, «нас», или он имеет в виду себя?

То есть что я хочу сказать? Я хочу сказать, что и в природе тоже самой присутствие автора, поэта присутствует. То есть Багрицкий выступает здесь — можно как раз вспомнить опять эту метафору из черновика — в роли вожатого. Он тот, кто организует это пространство, он тот, кто организует это жертвоприношение, и тот, кто описывает его в этом стихотворении, в этой поэме «Смерть пионерки». И таким образом мы в конце, в финале этой лекции возвращаемся к началу. Багрицкий очень мощно, очень сильно в этом стихотворении и в некоторых других своих стихотворениях, в некоторых других своих текстах сумел передать ощущение человека нового мира, человека, угнетаемого в том мире, который здесь, оказавшись в мире новом, прорвавшись в мир новый и заняв в нем определенную роль, роль сильной личности, готов пожертвовать собой, готов пожертвовать другими людьми, готов пожертвовать даже детьми, для того чтобы этот новый мир был построен.

Галерея (54)
Читать следующую
15. М. Булгаков. «Белая гвардия»
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше