10
/19
А. Платонов. «Котлован»
Поиск ответов на два вопроса к тексту повести «Котлован»: почему это нельзя было печатать в советское время и зачем писать таким языком.

Первый вопрос

Сегодня мы с вами будем говорить о творчестве Андрея Платоновича Платонова и о его повести «Котлован», главным образом. И нужно сразу сказать, что Платонов полноценно не был представлен в литературной жизни своего времени. Его главные произведения — его роман «Чевенгур», его повести «Котлован», «Ювенильное море» и многие другие вещи — не были напечатаны вовремя, хотя сам Платонов к этому, как известно, стремился.

И сегодня мы будем много ставить вопросов к тексту Платонова. И вот давайте поставим первый. Почему это произведение не было напечатано? Почему это произведение оказалось по ту сторону границы того, что можно было, того, что советская цензура, о которой мы много с вами говорили, допускала, разрешала печатать, и то, что даже после всяких исправлений, поправок, а Платонов их делал по заданию цензуры, почему все-таки эти произведения печатать было нельзя? И на примере повести «Котлован» мы как раз попробуем это показать.

Метафизический советский канцелярит

И мы уже с вами говорили несколько раз об этом, что интересно пытаться найти подход к каждому произведению свой собственный, тот подход, который само произведение, сама повесть, в данном случае «Котлован», диктует. Здесь, в случае с Платоновым, в случае с большинством его вещей такой подход найти довольно просто. Другое дело, что трудно дальше попасть в правильный тон и правильно поставить и ответить на вопросы, но сам подход найти, как кажется, просто, потому что любой читатель обращает внимание прежде всего, еще до того, как он погружается в смысл того, о чем пишет Платонов, еще до того, как он узнает как следует главных героев, до того, как он вникает в какие-то события, которые с этими героями происходят, он сразу спотыкается о язык этого произведения. Он сразу видит, сразу понимает после уже первого абзаца: так не говорят, это что-то странное, это что-то небывалое.

Вот давайте и начнем разговор о «Котловане» Платонова с того, что прочитаем и очень коротко разберем с точки зрения языка его первый абзац. Мы вообще попытаемся в смысл «Котлована» проникнуть через язык этого произведения. Напомню, что едва ли не лучшая статья о «Котловане», статья Юрия Иосифовича Левина, называлась «К смыслу через синтаксис». Вот мы с вами тоже попробуем в смысл этой повести проникнуть через синтаксис, через лексику, через язык Андрея Платонова.

Итак, давайте сначала прочитаем этот первый абзац: «В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования. В увольнительном документе ему написали, что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда». Конец цитаты. Вот то, о чем я сказал: так не говорят. Мы сразу это чувствуем. Это невозможно в живой речи.

А где это возможно? Это язык, который называют иногда канцелярским языком, это язык советских деловых документов, это газетный язык, иногда так говорят по радио. Это то, что называется канцеляритом. И удивительно, что так у Платонова в нескольких его вещах, в «Чевенгуре», в «Котловане», в «Ювенильном море», говорят не только персонажи, но так и говорит и нарратор, то есть так говорит тот, кто эту всю историю излагает.

Советские канцеляризмы — мы с этим уже с вами встречались, если вы помните, когда разбирали рассказы Зощенко. Там у нас была идеология во всем объеме, там у нас было слово, книжное слово «индифферентно», которое употреблял рассказчик, и там это действовало, как вы помните, не само по себе, но комически воздействовало на читателя в сочетании с просторечиями, которые употреблял Зощенко. Здесь, во-первых, отметим, что комического эффекта не возникает или он возникает довольно редко. Мы читаем это, мы удивляемся, мы восторгаемся или ужасаемся, но не смеемся. Это не очень смешно. И здесь, как кажется, отчасти при этом сходный с Зощенко эффект, только на другом конце фразы: на одном канцеляризм, как и у Зощенко, а вот на другом конце фразы не просторечие. Это не просторечие. А что?

Вот уже в этом абзаце, который мы с вами прочитали, как кажется, возникает странное слово. Это слово «задумчивости»: «вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда». А еще выше встречается слово, кажется, почти из этого же ряда. Не говорится: «Его уволили с завода, где он работал». Говорится: «где он добывал средства для своего существования». И вот здесь, с одной стороны, это, конечно, такой канцелярский оборот избыточный.

Вообще Платонов это любит: не «в день тридцатилетия» — «в день тридцатилетия личной жизни». Зачем «личной жизни»? Можно этого не говорить. Платонов для усиления этого эффекта такого советского канцелярита это употребляет. Также и не просто «работал», а «добывал средства для своего существования». Но здесь, как кажется, только к избыточности советской это не сводится, к избыточности советского документа, потому что слова «задумчивость» и «существование», как кажется, стоят в одном ряду. И если мы немножко ниже спустимся на этой же странице повести, мы увидим фрагмент, в котором особенно остро это соединение, сочетание советского канцелярита с чем-то еще (вот с чем, мы еще с вами не определили, но попробуем определить) встречается.

Вот Вощев сидит в пивной, уволенный с завода, и дальше следует такой фрагмент: «Кровельщики взяли с блюдечка в рот по соленой сушке и вышли прочь. Вощев остался один в пивной.

— Гражданин! Вы требовали только одну кружку, а сидите здесь бессрочно. Вы платили за напиток, а не за помещение!» И вот дальше для нас очень важное: «Вощев захватил свой мешок и отправился в ночь. Вопрошающее небо светило над Вощевым мучительной силой звезд, но в городе уже были потушены огни, и кто имел возможность, тот спал, наевшись ужином». Вот это вот «наевшись ужином» — это опять то, с чем мы уже с вами встречались. Это опять избыточность. Мы скажем либо «тот спал, поужинав», или «тот спал, наевшись». Платонов прибегает к языку этого советского, такого официозного, официального документа, как будто мы читаем не повесть художественную, а чиновник какое-то излагает содержание некоторого текста.

Но здесь, как и в первом абзаце, не сводится все к этому советскому канцеляризму, и здесь с еще большей силой возникают элементы вот того языка, который мы сейчас с вами определим. Смотрите: «Вощев захватил свой мешок и отправился [Куда? На улицу отправился, да? Вот так скажем мы в бытовой речи] в ночь». Человек выходит и оказывается не на советской улице, а оказывается в какой-то метафизической ночи. И дальше это впечатление еще усиливается у Платонова: «вопрошающее небо» возникает, такая метафизика просто разворачивается космическая в этом фрагменте.

«…светило над Вощевым мучительной силой звезд» — звезды, которые с мучительной силой светят. Я надеюсь, что, может быть, у кого-нибудь из вас уже даже и забрезжили имена поэтов и философов, а это важно, это такой философский, если не термин, это характерно для философских медитативных рассуждений, и для поэзии совершенно определенные тоже. Скажем, у Ломоносова можно это представить или, если говорить о XIX веке, у Тютчева.

И вот, собственно говоря, то, с чего можно начать анализ этой повести, вот с этой вот констатации: у Платонова не просто советский канцелярит, но и не просто язык философской медитативной лирики используется в его повести. А именно от этого столкновения возникает эффект, столкновения советского с медитативным, столкновения канцелярита и Тютчева. Тютчев и канцелярит — несовместимые совершенно вещи, а у Платонова они каким-то образом совмещаются.

Второй вопрос и два ключевых слова

И вот теперь мы можем поставить второй вопрос. Первый вопрос у нас был: почему эти вещи не были напечатаны? Второй вопрос такой: а зачем Платонову это нужно? Что это дает читателю и что дает писателю? Как это объясняет, как это связано с тем, о чем он говорит, вот это сочетание советского, канцелярского и такого медитативно-философского? Не будем тоже пока отвечать. Не будем спешить отвечать на этот вопрос, а пойдем дальше. Этот вопрос подвесим в воздухе, пойдем дальше и определим…

Вообще по Платонову удобно считать его текст, удобно взять и, благо компьютер дает эту нам возможность, посчитать, из каких слов состоит приблизительно его произведение, загоняя те или иные слова в поиск. Так вот, нужно сказать, что наиболее часто повторяющиеся в повести «Котлован» слова — это два слова и их синонимы или их контекстуальные синонимы.

Одно слово — это слово «пустота», и можно сказать, что само название повести «Котлован» содержит в себе эту тему, тему пустоты, вырываемой пустоты. А второе слово — это слово «скука», и, собственно говоря, опять же в самом слове «котлован», таком терминологическом, если взять терминологический его аспект, возможно, и этот оттенок скуки тоже есть. Но так или иначе мир, окружающий человека, вот та ночь, в которую выходит Вощев, она полна этой скуки и пустоты, и на разные лады все время эти два слова, «скука» и «пустота», и, еще раз повторяю, их синонимы в повести возникают, варьируются.

И уже на первой странице, еще выше того фрагмента о том, как Вощев захватил свой мешок и отправился в ночь, и ниже рассказа об его увольнении возникает вот такой крохотный фрагмент, который я тоже предлагаю прочесть: «Где-то, наверно в саду совторгслужащих, томился духовой оркестр: однообразная, несбывающаяся музыка уносилась ветром в природу через приовражную пустошь, потому что ему редко полагалась радость, но ничего не мог совершить равнозначного музыке и проводил свое вечернее время неподвижно». Да, мы видим здесь не просто возникновение этих мотивов пустоты, приовражную пустошь, в которую уносится музыка, и скуки. Мы видим умножение, многократное умножение в рамках одного предложения этих мотивов: оркестр томится, музыка однообразная и несбывающаяся, вечернее время проводится неподвижно. Платонов как бы подбирает разнообразные синонимы к этому слову «скука».

Точно то же самое и с пустотой. Не просто улетает несбывающаяся музыка в природу, что само по себе здесь уже равнозначно слову «пустота». Природа эта такая метафизическая, как бы мешок пустоты. А дальше Платонов уточняет: «через приовражную», что само по себе, овраг — это и есть некоторый такой кусок пустоты еще, а дальше он еще употребляет слово «пустошь». И вот эти две характеристики, скука и пустота, кажется, главные для описания мира, который окружает всех нас у Платонова.

Оркестр пионеров

Но я надеюсь, что, может быть, кто-нибудь из вас уже даже вспомнил эпизод, который противостоит тому фрагменту, который мы сейчас только что прочли. Здесь возникает мотив оркестра духового, взрослого оркестра. Это оркестр совторгслужащих, который томится в саду. А спустя несколько страниц мы встречаемся с еще одним оркестром. Почему я надеюсь, что вы, может быть, вспомнили этот фрагмент? Потому что это один из самых известных, самых часто цитируемых фрагментов повести «Котлован». Это оркестр пионеров.

Давайте теперь прочтем вот этот фрагмент: «Оркестр пионеров, отдалившись, заиграл музыку молодого похода. Мимо кузницы, с сознанием важности своего будущего, ступали точным маршем босые девочки; их слабые, мужающие тела были одеты в матроски, на задумчивых, внимательных головах вольно возлежали красные береты, и их ноги были покрыты пухом юности. Каждая девочка, двигаясь в меру общего строя, улыбалась от чувства своего значения, от сознания серьезности жизни, необходимой для непрерывности строя и силы похода. Любая из этих пионерок родилась в то время, когда в полях лежали мертвые лошади социальной войны, и не все пионеры имели кожу в час своего происхождения, потому что их матери питались лишь запасами собственного тела; поэтому на лице каждой пионерки осталась трудность немощи ранней жизни, скудость тела и красоты выражения. Но счастье детской дружбы, осуществление будущего мира в игре юности и достоинстве своей строгой свободы обозначили на детских лицах важную радость, заменившую им красоту и домашнюю упитанность». Конец цитаты.

Это длинная цитата. Я понимаю, что на слух она, может быть, даже трудно воспринимается, но без нее совершенно невозможно было обойтись, потому что здесь мы видим, что Платонов в своей повести противопоставляет вот этой скуке и пустоте, которые владеют взрослым миром. Нужно понимать, что это описание абсолютно, совершенно не иронично. Эти дети действительно счастливы. Эти дети действительно другие, чем взрослые, которые их окружают. И вот эта музыка молодого похода, общий строй, который здесь описан, и особенно в финале «счастье детской дружбы» и, обратим внимание особенно, это нам дальше еще пригодится, это особенно важно, «осуществление будущего мира в игре юности» — вот это все превращает этот фрагмент почти в гимн детской дружбе, почти в гимн такого воплощения детства в этом оркестре пионеров. Будущее сейчас живет среди нас, будущее вот сейчас нас окружает, оно прямо сейчас вокруг нас в лице этих пионерок, и это дает некоторую надежду нам всем на то, что счастье возможно.

И здесь я хотел бы обратить внимание на два момента. Первый момент — это физиологичность, которой пронизан весь этот фрагмент и которая у другого писателя почти невозможна или возможна только в таком ироническом модусе некотором. Но я приведу только один пример: ноги, которые покрыты, ноги этих девочек, «покрыты пухом юности». Это почти невозможно. Это как-то пародийно почти звучит. Здесь это сказано совершенно всерьез, и здесь, если пользоваться такими простыми характеристиками: плохо-хорошо, отрицательная-положительная характеристика, то это положительная характеристика, потому что вообще Платонов и его философское мышление, его представление о мире чрезвычайно физиологично. Чем ближе связано с землей, чем более физиологично, тем более органично и, следовательно, тем более для Платонова заряжено положительной энергией. Вот мы употребили это важное слово, слово «энергия»: положительная энергия, которой заряжена детская дружба, через этот оркестр пионеров возникающая.

А второй очень важный момент — мы еще не отвечаем на вопрос, почему эти вещи не были опубликованы, но пока, мне кажется, можно усилить некоторое недоумение, которое в этом вопросе должно звучать, пока во всяком случае, на этом этапе анализа. Потому что, вообще говоря, получается, что Платонов, то, что он пишет, и та концепция, которую он выстраивает, она не противоречит концепции тех, кто устраивал то, что называется Великой Октябрьской социалистической революцией или Октябрьским переворотом. Мир полон скуки, мир полон пустоты, мир полон эксплуатации одних людей другими. Это я уже добавляю как бы от большевиков, но, в общем, это не противоречит. У Платонова тоже так это описывается. Ради чего мы живем? Мы живем ради будущего.

И если вспомнить строки главного гимна большевиков, «Интернационала» Эжена Потье, переведенного на русский язык, то это вообще получится, особенно в первом его варианте таком каноническом, который потом был изменен, это получится довольно похоже на «Котлован». Давайте вспомним: «Весь мир насилья мы разроем [вот оно, это вырывание этого котлована] \\ До основанья, а затем \\ Мы наш, мы новый мир построим [вот он, мир будущего, который должен быть построен], \\ Кто был ничем, тот станет всем». Здесь не упоминаются дети, но и в большевистской пропаганде, но и в советской пропаганде этот мотив — строим новый мир ради будущего счастья детей — он очень силен.

Жить ради будущего детей

Теперь давайте, прежде чем дальше нам пойти, мы рассмотрим еще один эпизод, чтобы закрепить то, что мы уже сказали в связи с этой повестью. Это эпизод со второй, буквально второй страницы повести, который, вообще говоря, кажется совершенно проходным. Он не запоминается. Он не имеет прямого отношения к событиям, к фабуле произведения. А мы с вами уже говорили в одной из лекций, что вот такие эпизоды, вот те эпизоды, которые, казалось бы, не важны, те эпизоды, казалось бы, непонятно, для чего введены, очень часто в них и концентрируется основной смысл, в данном случае философский смысл того, что Платонов хочет сказать.

Давайте будем читать этот фрагмент и немножко тоже его попробуем разобрать с той точки зрения, которая нам интересна. Вот идет Вощев. Он вышел из города. У Платонова дальше: «Через версту стоял дом шоссейного надзирателя. Привыкнув к пустоте [вот уже привычный нам мотив «пустота»], надзиратель громко ссорился с женой [а дальше — внимание!], а женщина сидела у открытого окна с ребенком на коленях и отвечала мужу возгласами брани; сам же ребенок молча щипал оборку своей рубашки, понимая, но ничего не говоря».

Вот здесь кажется правильным для дальнейшего анализа представить себе картинку, которая описана у Платонова, взглянуть на этот вид глазами Вощева. Он идет по шоссе, и он видит, что женщина сидела у открытого окна с ребенком на коленях. Зачем Платонову нужно, чтобы женщина сидела у открытого окна с ребенком на коленях? Потому что это открытое окно образует рамку, а женщина, сидящая с ребенком на коленях, в нее вписанная, вызывает у читателя почти с неизбежностью, если внимательно мы читаем, ассоциацию: Мадонна, Мадонна, сидящая с ребёнком, младенцем-Христом, на коленях. Вот возникает этот мотив, и дальше мы увидим, что он будет в этом фрагменте усиливаться.

Дальше спрашивает Вощев (мы пропускаем маленький фрагмент): «Отчего вы не чувствуете сущности? — спросил Вощев, обратясь в окно. — У вас ребенок живет, а вы ругаетесь». И вот дальше смотрите, дальше вот эта христианская тема возникает уже просто очень прямо: «Он же весь свет родился окончить».

И вот здесь удивительная такая вещь. С одной стороны, эта фраза о ребенке, который «весь свет родился окончить», в близком соседстве с этой рамкой, которую Мадонна с младенцем очерчивает, вызывает неизбежную опять же ассоциацию с Христом. Это Христос родился окончить старый свет. С другой стороны, это вполне совпадает вот с той идеологией, которую большевики насаждали: весь старый свет должен быть окончен, и вот те дети, которые будут жить теперь, они будут жить в другом мире, в другом, в новом каком-то свете.

Смотрите, дальше что: «Муж и жена со страхом совести, скрытой за злобностью лиц, глядели на свидетеля.

— Если вам нечем спокойно существовать, вы бы почитали своего ребенка — вам лучше будет».

Вот, собственно говоря, и есть тот девиз, который Платонов, как кажется во всяком случае сначала, в своем «Котловане» осуществляет: жить ради будущего, жить ради будущего детей, ради будущего тех, кто вокруг нас, тех, кто не заражен скукой и пустотой окружающего мира. И это все у Платонова, во всяком случае у героев его произведения, подсвечено, с одной стороны, вот такой метафизической, христианской такой вот подсветкой, а с другой стороны, абсолютно такой социологической, советской подсветкой. Вот один из героев просто прямо это формулирует.

Когда появляется девочка Настя в повести, которая очень большую роль играет в ней, о которой мы еще поговорим, один из героев — а она лежит, она спит — и один из героев говорит так: «Перед нами лежит без сознанья фактический житель социализма. Из радио и прочего культурного материала мы слышим лишь линию, а щупать нечего. А тут покоится вещество создания и целевая установка партии — маленький человек, предназначенный состоять всемирным элементом!»

Вот здесь сразу очень много слов, которые для нас важны: и «фактический житель социализма», то есть вот он, этот ребенок, ради которого мы живем, сейчас этот социализм не построен, а завтра этот ребенок будет в этом социализме жить, и объяснение, собственно говоря, откуда эти люди берут вот этот советский бюрократический свой язык – радио и прочий культурный материал — это газеты, митинги и так далее. А самое главное — вот это ощущение, физическое ощущение вещества: «щупать нечего». Вот радио, газеты, общие установки, которые даются этим людям, — это слова, слова, слова.

А вот ребенок, живой ребенок, который здесь лежит, он есть вещество, он маленький, крохотный, а в то же время он есть (я продолжаю цитировать этот фрагмент, который мы сейчас только что с вами прочли) «всемирный элемент». Вот из этих детей, собственно говоря, и возникает это вещество. Они в совокупности образуют то вещество, прекрасное вещество будущего, вещество социализма, которым должна быть заполнена нынешняя пустота.

Скука и гибель старого

Еще один фрагмент коротко разберем, который как раз связан с этой же девочкой, Настей. Он немножко выше, чем тот фрагмент, который только что мы сейчас с вами разбирали. Девочка разговаривает со своей умирающей матерью. Это тоже такой очень выразительный фрагмент. Я думаю, вы помните его, все те, кто читали эту повесть. Девочка спрашивает мать: «Мама, а отчего ты умираешь — оттого, что буржуйка, или от смерти?»

Мать дает ответ, ответ, который очень важен для нас, это опять все к той же теме. Мать умирает не от болезни. Мать говорит так: «Мне стало скучно, я уморилась, — сказала мать». То есть скука, которая поглощает человека, скука, которая забирает человека в смерть.

Девочка продолжает диалог с матерью: «Потому что ты родилась давно-давно, а я нет, — говорила девочка. — Как ты только умрешь, то я никому не скажу, и никто не узнает, была ты или нет».

Вот оно: мать умирает, старое умирает, на место этого старого становится новое, но… И вот здесь возникает новый обертон, важный обертон. Давайте пока только прочтем, а потом к этому мы еще вернемся. Дальше девочка говорит вот такие слова: «Только я одна буду жить и помнить тебя в своей голове». То есть старое умирает, но старое умирает не совсем. Во всяком случае в голове, в сознании этой девочки мать будет продолжать жить. Что это значит и почему это так — вот еще один вопрос, который мы сейчас зададим и на который мы тоже попробуем дальше ответить.

Неподвижное счастье будущего

И, наконец, еще один эпизод короткий, который я хочу процитировать, в котором нам будет по-настоящему важно одно слово, которое опрокинет всю концепцию, которую вроде бы выстраивает Платонов в своей повести. К этим рабочим, которые роют котлован, к ним приходит время от времени такой персонаж Пашкин, который упрекает их в том, что работают они плохо, что нужно работать лучше.

И вот идет такой фрагмент: «Стесненные упреком Пашкина, мастеровые промолчали в ответ. Они стояли и видели: верно говорит человек — скорей надо рыть землю и ставить дом, а то умрешь и не поспеешь. Пусть сейчас жизнь уходит, как теченье дыханья», то есть пусть сейчас царствует тоска, скука и пустота. Это я в скобках от себя говорю. А вот дальше идет очень важное для нас: «…но зато посредством устройства дома ее можно организовать впрок [и вот дальше самое важное] — для будущего неподвижного счастья и для детства». Казалось бы, это опять вариация того, о чем мы с вами говорили. Зачем это читать? Мир, который строится для будущего детства. Но здесь есть удивительно важное слово. Я специально по нему не ударил, когда читал первый раз этот фрагмент, а вот сейчас я его произнесу более выразительно. Итак, устройство дома, жизнь, «можно организовать впрок — для будущего неподвижного счастья и для детства».

Вот это самое страшное, пожалуй, для Платонова слово — это слово «неподвижного», потому что, согласно его концепции, дети действительно живут в другом мире. Их действительно не может победить пустота и скука. Они действительно счастливы счастьем детской дружбы, но только до того момента, когда они не начинают взрослеть. Вот отсюда это слово «неподвижного» и возникает. У этих героев в сознании, которые действуют в «Котловане», как и у большевиков, это мы прибавим от себя, но это очевидно, что это так у Платонова, есть представление о том, что дети будут детьми вечно, что это счастье, которое они обретут, оно будет неподвижным. А Платонов в своем произведении показывает, и в этом главная трагедия нового строя, что дети взрослеют. А как только они взрослеют, то их захватывает та же самая пустота, их захватывает та же самая скука, с которыми никакие новые социальные преобразования не могут поделать абсолютно ничего

Смертельная скука взросления

Вот прочитаем фрагмент уже почти совсем из финала повести. Девочка закономерно начинает болеть. Почему она начинает болеть? Потому что она взрослеет. Помните, да? «Мне стало скучно, я уморилась, — сказала мать». А как только девочка начинает взрослеть, с ней происходит вот то, что происходит. Давайте посмотрим, что. Там есть такой персонаж, тоже важный, такой, скорее симпатичный Платонову, которого зовут Чиклин. Вот с этим Чиклиным как раз Настя и разговаривает:

— Чиклин, отчего я всегда ум чувствую и никак его не забуду? — удивилась Настя.

— Не знаю, девочка. Наверно, потому, что ты ничего хорошего не видела.

— А почему в городе ночью трудятся и не спят?

— Это о тебе заботятся.

Вот мы видим, эта тема достигает своего апогея: весь город трудится и не спит ночью, чтобы позаботиться о девочке, чтобы позаботиться о ее будущем счастье. Девочка говорит так: «А я лежу вся больная…» И вот дальше начинается. Смотрите, давайте внимательно следить.

Сначала: «Чиклин, положи мне мамины кости, я их обниму и начну спать». Вот оно, помните, то, что мы с вами анализировали выше: «Только я одна буду жить и помнить тебя в своей голове». Вот эта мать из образов памяти воплощается в кости. Это такой платоновский страшный образ физиологический, такое вещество, мертвое вещество прошлого, которое девочке становится вдруг близко. А следом за этим «Чиклин, положи мне мамины кости, я их обниму и начну спать» следует совсем страшная фраза: «Мне так скучно стало сейчас!» — говорит девочка. Вот оно: девочка взрослеет и начинает быть подвержена тем же законам, метафизическим законам, физиологическим законам, которым подвержено все человечество. Дальше Чиклин отвечает ей: «Спи, может, ум забудешь».

А вот дальше идет, с моей точки зрения, один из самых сильных микрофрагментов повести «Котлован»: «Ослабевшая Настя вдруг приподнялась и поцеловала склонившегося Чиклина в усы — как и ее мать, она умела первая, не предупреждая, целовать людей». Во второй части здесь идет такое прямое сравнение девочки уже с матерью: как и ее мать, девочка целует Чиклина. Но самое интересное, самое, мне кажется, такое мастерское платоновское — это вот это: «и поцеловала склонившегося Чиклина в усы».

Почему, мне кажется, это очень здорово? В одной этой фразе, если хотите, заключена почти вся концепция платоновской повести. Потому что, вообще говоря, когда дети целуют взрослых на ночь, это такая обычная совершенно процедура, правда? Мы целуем наших детей на ночь, дети наши нас целуют на ночь. Но есть одна особенность, правда, обязательная: куда целуют нас дети? Дети целуют нас в щеку, мы детей целуем в щеку, может быть, в лоб, но в щеку чаще всего.

Девочка, целующая Чиклина в усы, — на самом деле понятно, что она целует его в усы, потому что усы не дают ей поцеловать этого самого Чиклина в губы. И усы здесь оказываются, помимо того, что они мешают поцеловать в эти самые губы, они оказываются еще, помимо всего прочего, мы опять это говорим (помните, был пух юности на ногах?), вот здесь эти усы — такое воплощение мужского, физиологического, животного в этом самом Чиклине. То есть девочка, эта самая Настя, превращается на наших глазах в женщину. Она целует по-женски уже совершенно этого самого Чиклина. А как только она его целует по-женски, сразу включается, запускается этот страшный механизм: сразу скука, пустота, тоска, энтропия начинают овладевать девочкой взрослеющей.

Зачем нужен такой язык

И я думаю, что мы можем ответить на один из главных вопросов, которые мы задавали. Мы задавали вопросы — сейчас начнем отвечать на них наконец в финале лекции. Так вот, почему у Платонова соединяются бюрократическое советское с тютчевским философским? Потому что, хочется ответить на этот вопрос, советское поверяется общечеловеческим, советское поверяется метафизическим. И ответ, который дает Платонов, — это ответ не очень утешительный.

С одной стороны, да, он уважает и любит, наверное даже, революцию, потому что она попыталась что-то сделать со старым миром. Она попыталась этот страшный мир, в котором царствуют скука и пустота, она попыталась его переделать. Она попыталась устроить его по-другому, и поэтому Платонов, собственно, и пытался, по-видимому, печатать свои тексты, потому что он искренне совершенно считал, кажется, что эти тексты написаны, если говорить примитивно, за советскую власть.

Почему это нельзя было печатать

Но дальше идет то, почему, вот мы отвечаем и на первый вопрос, то, почему эти тексты все-таки не печатались, почему цензура очень чутко это ощущала, некоторую невозможность напечатать эти тексты.

Почему? Потому что эти попытки — детский лепет, потому что эти попытки социально преобразовать мир ни к чему не приводят, потому что это представление о неподвижном счастье ребенка не может сбыться в реальности. И поэтому это не антисоветские тексты, но это тексты, показывающие, если хотите, по Платонову, конечно, бессмысленность всех вот этих самых революций. Это героическая попытка, но попытка, воспользуемся словом самого Платонова, пустая, ни к чему, ни к какому конкретному, реальному результату не могущая привести. И с этой точки зрения, почти в заключение нашей лекции, интересно будет разобрать финал повести «Котлован».

Финал повести

Девочка умирает. Она и должна умереть. И дальше следует такой фрагмент: «В полдень Чиклин начал копать для Насти специальную могилу. Он рыл ее пятнадцать часов подряд, чтоб она была глубока и в нее не сумел бы проникнуть ни червь, ни корень растения, ни тепло, ни холод и чтоб ребенка никогда не побеспокоил шум жизни с поверхности земли. Гробовое ложе Чиклин выдолбил в вечном камне и приготовил еще особую, в виде крышки, гранитную плиту, дабы на девочку не лег громадный вес могильного праха».

Вопрос, который хочется задать: зачем? Почему не похоронить девочку в земле? Почему нужно выкопать, почему нужно соорудить то, что Чиклин сооружает? Мы еще слово назовем потом. То есть понятно, что он сооружает. Вот зачем нужно это сделать? Зачем нужно пятнадцать часов подряд, умножая пустоту на самом деле, рыть эту могилу? Это объясняется в повести. Платонов об этом и говорит: «…чтобы в нее [в могилу] не сумел бы проникнуть ни червь, ни корень растения, ни тепло, ни холод и чтоб ребенка [и вот здесь самое главное] никогда не побеспокоил шум жизни с поверхности земли».

Чего добивается Чиклин? Мне кажется, мы вместе уже можем ответить на этот вопрос. Он добивается, если хотите, этого неподвижного счастья. Чтобы ребенок остался ребенком, он должен, во-первых, умереть — вот он и умирает, а во-вторых, он должен в неподвижности своей остаться навсегда вот в этой пустоте зафиксированным, и тогда, тогда, если хотите, в извращенной такой, в страшной такой форме, но идеалы большевиков, идеалы революции, революционеров, как их представляет себе Платонов, сбудутся. Вот оно вам неподвижное счастье, страшное неподвижное счастье: мертвый ребенок, прикрытый плитой каменной, в пустоте помещенный, — это и есть воплощение идеала, если хотите.

И я думаю, что ассоциация, которая обязательно должна здесь возникнуть, мы ее сейчас усилим, когда мы просто ответим на вопрос, а что сооружает Чиклин. Что это? Как это называется? Некоторое такое устройство, в середине которого должен лежать мертвый человек и сохраняться навеки, — это называется мавзолей. Почему я про это сказал? Потому что эта ассоциация, безусловно, была и в сознании и в голове Платонова тоже, потому что на одной из предыдущих страниц «Котлована» упоминается Ленин, который вечно в мавзолее лежит и обо всех думает.

И соединение вот этих двух точек — девочка, лежащая в мавзолее и воплощающая в себе идеал революции, и Ленин, лежащий в мавзолее, мертвый Ленин, тело Ленина, лежащее в мавзолее и воплощающее в себе еще один идеал революции, — мне кажется, это очень логично в рамках той концепции, которую выстраивает Платонов.

Дальше можно было спекулятивно напомнить об имени одного философа, которое, конечно, здесь вспоминается. Это имя Николая Федорова с его такой страшноватой, жутковатой идеей воскрешения мертвецов. И можно, собственно говоря, предположить, что Платонов читал Федорова. Это вопрос, который мы зададим, но отвечать на него не будем. Всерьез ли здесь Платонов предполагает… Мы помним, что по Федорову, если очень просто излагать его концепцию, главное в его концепции, то у него мертвецы должны были воскреснуть. Конец света когда наступит, не дух должен был воскреснуть, а вот прямо тела должны были встать, скелеты должны были встать, обрасти плотью и превратиться в людей в реальных. Вот, собственно говоря, Чиклин, сам того не желая, и большевики, сами того, видимо, не ощущая, вот они такие федоровцы стихийные. Их мертвые люди воскреснут в царствии будущего социализма. Это первое, что нужно сказать.

Чиклин и равнодушные лица святых

А второе, что нужно сказать, и это уже будет совсем финал нашей лекции — это еще одна перспектива, в которой «Котлован», как кажется, стоит рассматривать. Вообще говоря, о том, что мир полон скуки, пустоты, что мир страшен и что человеку в нем трудно жить, не Платонов это первый сказал. Не Платонов об этом писал первым. И, конечно, один из главных текстов, который сразу вспоминается, во всяком случае у тех, кто в школе учился, а все мы в школе учились, это роман Достоевского «Преступление и наказание».

Мы помним, что приблизительно, конечно, по-другому совершенно, потому что другое время и у Достоевского другие цели, но так описывается Петербург: город, в котором скука и пустота, кажется, просто абсолютно празднуют какую-то тризну постоянную.

Но у Достоевского, как мы помним, этой скуке и пустоте Петербурга, города, которого не должно было быть, по Достоевскому, он много раз об этом писал в разных статьях, противостоит что? Противостоит другое. Когда Раскольников оказывается на берегу у Енисея, когда Раскольников из этого дьявольского, адского города перемещается в Сибирь, то в какой-то момент — помните, да? — случайным образом, таким случайным, но неслучайным образом в его руках оказывается Евангелие, и начинается новая жизнь.

Я простую вещь хочу на самом деле сказать, что в традиции русской литературы гуманистической всей этой скуке и пустоте может быть противопоставлено христианство, христианская идея, идея о совершенстве, которого мы здесь пытаемся, на земле, достигнуть, пытаемся, подражая Христу, пытаемся всю жизнь. Делаем это для чего в том числе? Чтобы дальше все было по-другому. И мы знаем, те, кто это исповедуют во всяком случае, знают, ощущают, что в этом страшном мире нас окружающем эта скука и пустота — это не они правят балом, а все-таки мы стремимся, мы хотим к царству Христа.

Что у Платонова с этим? Возникают ли у Платонова как-то эти мотивы? Он честный писатель, поэтому они у него возникают. Но мы с вами уже говорили о таком непрямом уподоблении ребенка Христу в начале повести и видели, что с этим ребенком происходит в финале повести. Этот ребенок умирает, и ничего, кажется, о его воскресении мы не знаем, и ничего Платонов сам об этом воскресении не говорит.

Но есть там и более прямая сцена, когда эти все персонажи, многие из этих персонажей повести оказываются (Вощев, Чиклин и другие), когда они оказываются в деревне, в колхозе, там есть эпизод, когда Чиклин, ему нужно прикурить, и он идет в церковь, потому что в церкви горят свечи. Вот ему нужно там от одной из свеч прикурить. И вот как описывается церковь: «В храме горели многие свечи; свет молчаливого, печального воска освещал всю внутренность помещения до самого подспудья купола [пока все, в общем, вполне традиционно, а вот дальше для нас важно], и чистоплотные лица святых с выражением равнодушия глядели в мертвый воздух, как жители того, спокойного света, — но храм был пуст».

Для нас здесь важна не столько пустота храма этого, сколько вот это изображение на иконах или на фресках чистоплотных лиц святых, которые с выражением равнодушия глядят в мертвый воздух. То есть платоновская концепция оказывается воистину очень страшной. Он не отрицает существование того света, мира, который находится за пределами нашего мира. Даже, вполне возможно, по Платонову, мы сейчас говорим, по Платонову как это строится, даже, возможно, это все Евангелие не врет, Евангелие говорит правду, и, возможно, там вот тоже есть какой-то другой мир, устроенный так, как Евангелие и описывает. Но по Платонову, у святых чистоплотные, но исполненные равнодушия лица, которые глядят в мертвый воздух. То есть, по Платонову, тот свет (по Платонову как автору «Котлована», в разных вещах у него по-разному это устроено), но у Платонова тот свет устроен так же, как этот, и поэтому надеяться на лучшее, надеяться на то, что все будет хорошо, не нужно.

Ну а мы будем на это надеяться. Мы все же будем читать Платонова, потому что его опыт очень важен. Это, конечно, один из самых крупных писателей советского времени, советской эпохи. А о некоторых других писателях мы поговорим, но уже в следующих лекциях.

Материалы
  • Бочаров С. Г. «Вещество существованья» // Бочаров С. Г. О художественных мирах. М., 1995.
  • Левин Ю. И. От синтаксиса смыслу и далее («Котлован» Андрея Платонова) // Левин Ю. И. Избранные работы. М., 1998.
Галерея (58)
Читать следующую
11. И. Бабель. «Мой первый гусь»
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше