4
/19
Анна Ахматова – жизнь «после всего»
Творчество А. Ахматовой в период между октябрем 1917 г. и началом 40-х годов. Анализ двух фрагментов цикла «Реквием».

Поэтика и темы ранней Ахматовой

Сегодня мы с вами будем говорить о стихах и литературной позиции Анны Андреевны Ахматовой в 1920-30-е годы. И в центре нашего разговора будет цикл Ахматовой «Реквием», который писался в конце 1930-х годов, но к разговору об этом цикле мы с вами подойдем историко-литературным путем. А для того, чтобы нам начать этот разговор, нам придется вспомнить немножко о том, о чем мы с вами говорили в прошлом курсе лекций. А в прошлом курсе мы с вами говорили, что Ахматова очень быстро, очень рано нашла свою собственную поэтическую манеру. Мы перечисляли некоторые основные черты поэтики ранней Ахматовой.

Среди свойств поэтики ранней Ахматовой разговорность ее ранних стихов, что в стихах проявилось через диалог или полилог, умение сказать о внутреннем через внешнее, и отсюда в поэзии Ахматовой так много предметов, и через предметы, через предметные реалии она передает душевное состояние, и это, как она сама писала в поздние годы, возможно, повлияло на программу акмеизма, который, как известно, тоже ставил на предмет. Это ударные концовки ахматовских произведений, которые иногда называли острыми концовками.

А с годами, после начала Первой мировой войны, возникла в ахматовских стихах еще одна тема. К тем любовным темам, которые присутствуют в ее первых книгах, книгах «Вечер» и «Четки», прибавилась еще тема христианского самопожертвования. В стихотворении «Молитва», которое мы с вами тогда разбирали, в стихотворении «Когда в тоске самоубийства…», которое было написано в 1917 году, эти темы доминируют. И эти темы христианского самопожертвования во многом, конечно, возникли не просто так. Не просто Ахматова перебирала темы и подумала: «А вот возьму-ка я эту». На самом деле, конечно, эти темы отражали важные свойства ее личности.

Почему я об этом специально говорю? Потому что это свойства ее личности, а именно: ощущение себя ответственной за то, что происходит в стране, ощущение себя в центре исторических событий и ощущение, что именно от ее поведения, в частности, например, от того, уедет она из страны после тяжких испытаний или не уедет, зависит судьба России. Вот это ощущение во многом и определило литературную позицию Ахматовой в 1920-1930-е годы.

Мы с вами делим писателей на тех, которые начинали до революции и после революции, и в зависимости от того, была у них репутация сложившаяся или нет. Конечно, у Ахматовой такая репутация была. И Ахматова была среди тех, кто революцию Октябрьскую, Октябрьский переворот восприняла как настоящую катастрофу для России и не уехала после этой катастрофы, но это определило многие особенности ее поэзии, не только 1920-30-х годов, а вообще ее поэзии пореволюционной.

Жизнь «после всего»

Дело в том, что Ахматова прожила столь насыщенную поэтическую жизнь до революции, что потом, после революции, после катастрофы, которая эту жизнь оборвала, так или иначе все, что она писала, почти все, что она писала, – будем более точны и более аккуратны, – так вот, почти все, что она писала, каким-то образом являлось таким воспоминанием о том, что было раньше. Или, может быть, точнее говоря, почти все, что она описывала в пореволюционные годы, соотносилось с той насыщенной, с той настоящей жизнью, с той ненасильственной, устроенной жизнью, которую она вела до революции.

Роман Давидович Тименчик, один из крупнейших специалистов по творчеству Ахматовой, назвал свою статью о пореволюционной поэзии Ахматовой «После всего». Это название он взял из книги самой Ахматовой «Anno Domini», книга, которая вышла в 1922 году. Это было название одного из разделов этой книги. Оно действительно очень характерное: «После всего». Действительно, кончилась не только юность, не только молодость, не только дебютная пора. Кончилась жизнь, кончилась естественная жизнь, оборвалась, катастрофа произошла. И все, что произошло потом, есть долго тянущаяся, мучительная послежизнь, после всего. Так Ахматова ощущала себя в 1920-30-е годы.

И вот как раз эта оглядка на прошлое, оглядка на ту эпоху, которая кончилась, дореволюционную, и то, что Ахматова продолжала пользоваться теми приемами поэтическими, которые она выработала в ранние годы, наверное, и привело к тому в первую очередь, что современники начали упрекать Ахматову послереволюционную в самоповторах, самые разные критики, весьма проницательные, замечательные критики: Корней Чуковский, Михаил Кузьмин. Совершенно разные позиции в литературе занимали они, но оба в своих отзывах на пореволюционные стихи Ахматовой пишут о том, что Ахматова стоит в опасной точке, пишут о том, что ей грозит стать заложницей того, что она делала в ранние годы, предостерегают ее от этого. И сама Ахматова довольно болезненно, конечно, к этому относилась, как, собственно, и любой поэт, которого упрекают в том, что он не развивается, и даже написала работу о самоповторах у Пушкина, как бы отвечая своим критикам.

Не повтор, а развитие. «Реквием»

На самом деле, конечно, она действительно во многом, с одной стороны, может быть, варьировала то, что она делала в ранние годы, с усилением гражданской темы, с усилением темы как раз самопожертвования христианского, но говорить о самоповторах не приходится. Достаточно положить стихотворения «Реквиема», например, о котором мы будем дальше говорить, и стихотворения 1910-х годов, чтобы увидеть, что, конечно, происходил не повтор, а происходило развитие. Вот, собственно говоря, тот, может быть, основной тезис, который мне хотелось бы утвердить в этой своей лекции. Не повтор, а развитие: Ахматова развивала те принципы своей поэтики, которые были выработаны в ранние годы. Ахматова ту гражданскую тему, которая возникла в ее стихах после Первой мировой войны, а потом после революции, и тему эту, увязанную с темой христианского самопожертвования, довела до абсолютного совершенства как раз в цикле «Реквием».

И вот здесь есть еще одно такое обстоятельство, о котором мне нужно, конечно, упомянуть и которое мешало критикам, даже самым проницательным, адекватно воспринимать ахматовское творчество. Это простое обстоятельство. Сама Ахматова писала так про него: «С середины 20-х годов мои новые стихи почти перестали печатать, а старые перепечатывать». То есть критики, которые писали о бесконечных самоповторах Ахматовой, основывались прежде всего на стихах 1910-х годов, на ранних стихах. Новых стихов Ахматовой, как раз в силу именно того, что это были гражданские стихи, как раз в силу того, что они не могли быть напечатаны в советской России в то время, они просто их не знали.

И вот, если хотите, наша задача сегодняшняя будет заключаться в том, чтобы попытаться восстановить справедливость – конечно, не только нашими усилиями это сделаем, но наша лекция пускай тоже этому послужит – и показать, как Ахматова не повторяла себя, а как она, еще раз хочу сказать, до полного совершенства развила те принципы своей поэтики, которые в 1910-е годы были ею выработаны.

Два типа адресатов

И разговор о цикле «Реквием», который датируется 1935-1940-ми годами, начнем с короткого очень такого комментария реального. Известно, что у Ахматовой был арестован сначала муж, ее третий муж Николай Пунин, потом был арестован ее сын, Лев Гумилев, и в основу цикла легли эти события.

Цикл «Реквием» написан от лица жены и матери, у которой забрали самое дорогое, что у нее может быть: забрали мужа и сына. При этом, в силу того, что Ахматова к этому времени тему христианского самопожертвования довела до такого абсолютного совершенства, она писала здесь не только о себе, а она писала здесь вообще о тех женщинах, о тех миллионах женщин, у которых были арестованы сыновья, мужья, близкие, родственники. И в этом сила ее цикла. Это мы еще попробуем увидеть. С одной стороны, она пишет от своего собственного лица, с другой стороны, она пишет от лица многих и многих женщин.

И вот здесь нужно еще, прежде чем нам дальше идти, вспомнить о еще одном свойстве ахматовской поэтики, о которой мы уже немножко с вами говорили в лекции о ее раннем творчестве. Она работала на два типа адресатов. Были адресаты интимные, которые знали о том, что у нее арестован сын и муж, и были адресаты те, которые этого не знали, которые воспринимали эти тексты, находясь далеко от Ахматовой, и воспринимали их как стихи, написанные вообще о ситуации, вообще о страшной ситуации террора 1935-1940-х годов.

На это, конечно, можно возразить, что, собственно говоря, таких читателей в этот период не было и слушателей. Ахматова читала эти тексты только самым-самым близким друзьям. И существуют воспоминания и дневники, например, Лидии Корнеевны Чуковской, которая вспоминает, как эти тексты читались. Ахматова боялась, что она забудет просто эти стихи. Она писала их на листочке и давала прочесть Чуковской, чтобы та запомнила их. Вслух она боялась читать, потому что она не без оснований боялась, что ее прослушивают. Чуковская читала это стихотворение, запоминала, а потом зажигалась спичка, листочек со стихотворением сгорал, и оно оставалось только в памяти ближайших людей.

Да, это, конечно, так, но при этом понятно, что потенциально свои стихи Ахматова писала не только для узкого круга читателей. Писала для всех матерей России. И чтобы в этом убедиться, давайте мы сейчас и попробуем чуть-чуть подробнее поговорить о тексте, прозаическом тексте, с которого начинается «Реквием». Это короткий текст, который называется «Вместо предисловия».

Давайте сначала я его прочитаю: «В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то «опознал» меня. Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно, никогда не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):

– А это вы можете описать?

И я сказала:

– Могу.

Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом.

1 апреля 1957 года, Ленинград».

Давайте, убедившись в том, что это стихотворение написано по заказу… По чьему заказу, мы сейчас поговорим. По заказу женщины, пока скажем так, которая никогда не слыхала имени Ахматовой. А какая это могла быть женщина? Какая женщина в России никогда не слыхала имени Ахматовой в 1937 году? Все читающие женщины, все образованные женщины, конечно, об Ахматовой знали. Это была – не хочется употреблять это слово, но точнее я не могу сейчас его найти – простая женщина, та женщина, которая не читала вообще никаких стихов. То есть заказ на этот текст сделан народом, если хотите.

Страшно употреблять это слово, но это действительно так, тем более что Ахматова, как мы помним, сама этим словом пользуется в первом четверостишии, четверостишии, открывающем «Реквием»:

Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл, –
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.

Это вообще характерно для ее стихов этого времени, и это, конечно, развитие ранних принципов, в ранних стихах этого не было, когда она берет штамп, когда она берет слово, скомпрометированное официальным советским языком, например, такое слово, как «народ», и возвращает ему подлинный, настоящий, глубокий смысл. Так вот, этот цикл заказывается женщиной из народа. Начнем вот с этого.

Анализ прозаического вступления к «Реквиему»

Давайте теперь попробуем взглянуть на этот текст как на художественный текст, как на текст, в котором принципы поэтики Ахматовой проявились. И первое, на что мы тогда обратим внимание, это как раз на то, что ахматовский диалогизм, разговорность ахматовской речи в этом тексте проявились. В ударном, в финальном месте текста возникает диалог между вот этой самой женщиной и Ахматовой:

– А это вы можете описать?

И я сказала:

– Могу.

И дальше идет «тогда что-то вроде улыбки…» и так далее. Об этом мы сейчас поговорим.

Во-вторых, давайте с вами обратим внимание на то, что та важнейшая черта ахматовской поэтической манеры, а именно выражение внутреннего через внешнее, выражение внутреннего через предметность, тоже присутствует в этом тексте. И здесь она, я сейчас попробую это показать, доведена просто уже до абсолютного совершенства.  Во-первых, предметная реалия только одна. Вот она: «Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно…» и так далее. Замечательная совершенно, мне кажется, реалия – эти голубые губы. Почему замечательная? Потому что, с одной стороны, здесь Ахматова чуть-чуть, капельку совершенно смещает, в общем, довольно устойчивый образ, а именно образ синих губ, синих от холода губ, который к этому времени в русской литературе, в русской поэзии и прозе уже употреблялся много раз.

Вместо этого возникает чуть-чуть смещенный цветовой эпитет, голубые губы, который абсолютно действует как шок на внимательного во всяком случае читателя, на читателя, который вообще обращает внимание на эту деталь. Почему как шок? Потому что «голубые губы» – так не говорят о живых людях. То есть можно, конечно, сказать, что губы (дальше как вы сами скажете, от холода?) посинели от холода. Вы не скажете: «Губы поголубели от холода». Голубые губы – это губы покойника.

И дальше, в финале, опять в ударной точке, а мы с вами говорили, что и это у ранней Ахматовой тоже было, в ударной точке текста, в ударной точке предисловия на это возникает еще один намек: «Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом». Как Ахматова тонко и замечательно работает! С одной стороны, конечно, здесь тоже обыгрывается, в общем, вполне устойчивый штамп: на ней лица не было от горя, от страданий и так далее. С другой стороны, вот это слово «некогда» вносит совершенно новый оттенок. Перед нами не живое лицо. Перед нами лицо мертвеца, череп, возможно даже, что это так.

И обратим внимание, что эта тема, тема мертвеца, связана у Ахматовой, и опять неброско, непрямо, но очень тонко связана с темой улыбки мертвеца. Это такой же довольно устойчивый в культуре образ, зловещей, страшной улыбки мертвеца. И это ведь тоже нас ведёт к чему: это подготовлено как раз в том материальном образе, о котором мы с вами говорили. Вот возникает образ женщины с голубыми губами в середине текста, а в финале эти губы растягиваются во «что-то вроде улыбки». Вот как Ахматова прекрасно работает с материальными, предметными образами.

Но и это еще не всё, потому что рядом с этой улыбкой мертвеца, рядом с этим «что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом» стоит дата. И эта дата какая? Она тоже, как часто у Ахматовой, особенно поздней, бывает, очень важна: 1 апреля 1957 года, Ленинград. Здесь буквально каждая составляющая этой датировки очень важна. Ленинград – это место, где все происходило.

И, собственно говоря, весь этот комплекс (мертвец, улыбка, Ленинград) будет обыгран во вступлении к циклу:

Это было, когда улыбался
Только мёртвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград.

Смотрите: весь этот комплекс (улыбался, мёртвый, Ленинград) возникает в одном из последующих стихотворений цикла.

1957 год – это, конечно, тоже совершенно не случайная дата. Оговорю в скобках, что, вероятно, здесь действительно имеется в виду конкретная дата, когда Ахматова записала этот текст, но она приобретает символическое значение. Так вот, 1957 год – это год после того самого знаменитого XX съезда (в 1956 году он состоялся), когда был официально осужден в стране культ личности и когда Ахматова – что она сделала – она решилась записать свой текст. Это время – конец 1950-х годов, мы о нем еще поговорим, может быть, в следующем цикле наших лекций – надежд, время, когда Ахматова надеется. Среди других людей, надеющихся на разное, Ахматова надеется на то, что она сможет опубликовать свой цикл. Она пытается в это время отдать его в печать.

Но для нас сейчас самое интересное – это вот это самое 1 апреля. Что это такое? День смеха, день веселья. И вот в этот день веселья автора цикла охватывает воспоминание о том, как «что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом», лицом этой умершей женщины несчастной. То есть вот такое веселье. Вот это, вот такое вспоминается в этом городе в этот день веселья. Однако и на этом не заканчивается роль этого образа, женщины с голубыми губами, потому что дальше эта женщина с голубыми губами будет говорить с будущим автором цикла на ухо, шепотом.

И здесь как раз нужно вспомнить, вероятно, о стихотворении одного из тех поэтов, чьи тени тоже очень важны были для Ахматовой, когда она писала этот цикл «Реквием». Это Осип Мандельштам. Собственно говоря, мы помним начало его знаменитого, стоившего ему, в конце концов, жизни стихотворения – стихотворения о Сталине: «Мы живем, под собою не чуя страны, // Наши речи за десять шагов не слышны».

Вот оно, собственно говоря, описывается сходная ситуация: у Мандельштама – «Наши речи за десять шагов не слышны», здесь – женщина спрашивает на ухо: «А это вы можете описать?» Ситуация, в которой никто не говорит вслух. И это первая цитата в «Реквиеме» из Мандельштама, а дальше весь он будет густо насыщен мандельштамовскими образами. Напомню, что Мандельштам арестован в 1934 году первый раз, а потом арестован в 1937 году. Когда Ахматова и пишет, и оформляет многие стихотворения этого цикла, Мандельштам уже тоже становится одним из тех, кто скоро погибнет. И близкая подруга Ахматовой, Надежда Яковлевна Мандельштам, жена Мандельштама, входит в число вот тех женщин, от лица которых Ахматова пишет этот цикл.

И, наконец, я хочу обратить ваше внимание еще на одну такую простую вещь, простую, но, мне кажется, тоже замечательную, очень здорово сделанную в этом цикле. Это «Вместо предисловия» к «Реквиему» ведь связано и с названием цикла. Название цикла «Реквием». Реквием – это поминальная служба, католическая, хотя не обязательно католическая, состоящая из нескольких частей. Есть работы, в которых предпринята попытка соотнести части этой службы с этим циклом. По-моему, это сделано в основном не очень убедительно. Ахматова не соблюдает здесь строго, она не идет по этим частям, по которым развивается эта служба.

Циклы на текст этой службы писали очень разные композиторы, очень разные авторы, но, конечно, любому почти читателю в первую очередь вспоминается моцартовский «Реквием». А русскому читателю вспоминается не только моцартовский «Реквием», но вспоминается еще и маленькая трагедия Пушкина, которая называется «Моцарт и Сальери», в которой, если вы помните, речь идет о том, как Моцарту пришедший к нему черный человек заказывает Реквием. Намек на то, что этот человек – это мертвец, содержится в маленькой трагедии Пушкина.

И, собственно говоря, ситуация, которая описывается в «Вместо предисловия» Ахматовой, это ситуация сходная. Мертвец, тот, кто умер, тот, кого больше нет, – простая женщина, которая не может сама уже описать то, что произошло, из прошлого. Она заказывает Ахматовой цикл, который Ахматова называет «Реквием», в том числе как бы и в память о том, как черный человек заказывает Реквием пушкинскому Моцарту. Совершенно виртуозное, по-моему, умение Ахматовой. Это тоже на самом деле одна из черт поэтики ее и поэтики акмеистов прежде всего – умение работать с цитатами, умение работать с претекстами, с текстами других поэтов, художников и композиторов. Вот здесь оно, мне кажется, проявилось в полной мере.

И, наконец, еще одно, последнее, пожалуй, что я хотел сказать в связи с этим «Вместо предисловия». Вернемся к теме: простая женщина заказывает. Здесь можно ударить на разные слова, когда мы читаем это. Можно сказать: «А ЭТО вы сможете описать?», то есть тот ужас, тот кошмар, который происходит в обществе.

Но можно ударить и на «вы»: «А это ВЫ можете описать?» И тогда действительно проявится тот смысл, о котором мы уже немножко с вами говорили и который тоже в поэме будет развиваться. Эта женщина не может описать то, что произошло, то страшное, что произошло, не только потому, что она уже умерла, что она не дожила до того времени, когда можно вслух об этом говорить, а можно говорить только шепотом, а вообще говоря, по большому счету, и вообще нельзя говорить, но она не может этого описать, потому что ей не дан дар слова. Она не может написать тот текст, который объединит всех женщин в этом плаче по умершим, погибшим мужьям и женам. Это может сделать поэт. Это может сделать Ахматова.

И от этого «Вместо предисловия» прямая дорога к финалу цикла, к последнему стихотворению цикла, в котором, собственно говоря, опять эта тема «Я говорю за всех». Мандельштам однажды сказал: «Я говорю за всех с такою силой, чтоб нёбо стало небом». Вот Ахматова тоже за всех говорит с такою силой, что голос почти каждой женщины слышен в ее тексте, почти каждой женщины, у которой убили, забрали, арестовали мужа или сына.

И вот в финале эта тема снова возникает: «Опять поминальный приблизился час. // Я вижу, я слышу, я чувствую вас…» И дальше она перечисляет этих женщин, от лица которых она говорит: «И ту, что едва до окна довели, // И ту, что родимой не топчет земли…» Смотрите, она пишет как раз именно о той женщине, которая умерла.

И ту, что, красивой тряхнув головой,
Сказала: «Сюда [– то есть в очередь тюремную –] прихожу, как домой».
Хотелось бы всех поименно назвать,
Да отняли список, и негде узнать.
Для них соткала я широкий покров
Из бедных, у них же подслушанных слов.

Вот обратите, пожалуйста, внимание на вот этот опять мотив: подслушанное слово. Она почти подслушивает. Она как бы слышит этот тихо-тихо произнесенный вопрос в начале цикла: «А это вы можете описать?» Потом она исполняет этот заказ. Она рассказывает, поэтапно рассказывает о том, как мать теряет сына, как жена теряет мужа, то будучи самой Анной Андреевной Ахматовой, и некоторые подробности из ее биографии возникают в этом цикле, то поднимаясь до обобщенного образа русской женщины, у которой в советскую эпоху отняли самое дорогое. И вот в финале она возвращается снова к этой теме. Она снова обнажает прием. Она говорит от лица всех, вообще всех-всех вот этих несчастных женщин.

Анализ фрагмента цикла: стихотворение-считалка

Чтобы закрепить впечатление, давайте с вами посмотрим на еще одно короткое стихотворение из этого цикла «Реквием». Давайте еще раз я попробую сформулировать задачу нашу. Попробуем увидеть, как Ахматова не повторяет себя, но как она до совершенства доводит те приемы, которые она открыла в ранние годы. Давайте попробуем увидеть не только то, как она варьирует то, что она делает, но и то, как она обновляет, как она бесконечно более глубоко использует те находки, которые она сделала в ранних стихах.

Стихотворение будет короткое совсем:

Тихо льется тихий Дон,
Желтый месяц входит в дом,
Входит в шапке набекрень,
Видит желтый месяц тень.
Эта женщина больна,
Эта женщина одна,
Муж в могиле, сын в тюрьме,
Помолитесь обо мне.

Начнем давайте разговор этот с того, что увидим опять фирменные черты ахматовской поэтики в этом тексте. Опять в этом стихотворении возникает диалог. Возникает он в последней строке. «Помолитесь обо мне» – это обращение к читателю. Весь этот текст превращается таким образом в реплику, которая обращена Ахматовой к читателю. Опять внутреннее состояние передается через внешнее. Опять предметные мотивы играют очень большую роль. Здесь центральный образ этого стихотворения – это образ месяца, который обогащается потом еще одним мотивом: «входит в шапке набекрень». Об этом мы еще немножко поговорим.

Опять ударное место стихотворения – это финал, вот эта строка «помолитесь обо мне». Опять, о чем мы с вами уже говорили, это стихотворение можно читать как стихотворение, обращенное к двум типам адресатов. Когда Ахматова пишет: «Муж в могиле, сын в тюрьме», то есть читатель, интимный читатель ахматовских стихов, который понимает, что «муж в могиле» – это Николай Степанович Гумилев, первый муж Ахматовой, расстрелянный большевиками в 1921 году, который понимает, что «сын в тюрьме» – это Лев Николаевич Гумилев, сын, который действительно находится в это время, а это 1939 год, в тюрьме. А есть читатель, который этого не понимает, не знает, и ему не обязательно это знать, который воспринимает эту ситуацию как ситуацию типовую. Вот мы видим, что все опять отчасти сходно с тем, что Ахматова уже делала.

А теперь давайте увидим приращение смысла, как Ахматова доводит то, что она уже умеет делать, до абсолютно полного совершенства. И сначала давайте обратим ваше внимание на форму этого стихотворения. Что на себя обращает здесь внимание? Очень скупой отбор деталей. Деталей мало, и ритм стихотворения производит впечатление такого «бедного» текста. И я думаю, что можно вспомнить, можно предположить, какой текст в подтексте этого стихотворения, особенно когда речь заходит о месяце. Что перед нами? Перед нами своеобразная считалка.

Мы помним все считалку из детства, правда, да?

Вышел месяц из тумана,
Вынул ножик из кармана,
Буду резать, буду бить,
Все равно тебе водить.

Вот этот страшный месяц, месяц-убийца, здесь тоже появляется. Именно поэтому он входит в шапке набекрень. Через эту мастерскую деталь (месяц, входящий в шапке набекрень) возникает месяц-разбойник, месяц-убийца в этом стихотворении. Однако вопрос, который следующий задается: а зачем? Что нам дает этот подтекст для этого стихотворения? Можно было бы, конечно, например, сказать, что считалка детская. Сын в тюрьме. Возможно, это воспоминание, например, о детстве сына, когда он играл в прятки, когда с помощью этой считалки выбирался кто-то один.

На самом деле смысл совсем не в этом. Не этот главный смысл. А смысл в чем? Смысл, как кажется, в том, что этой женщиной, у которой забирают сына или мужа, может стать любая. Это считалка, которая распределяет эту страшную участь: «Тихо льется тихий Дон, // Желтый месяц входит в дом…». Мы можем представить себе, как по кругу стоят эти несчастные женщины и как одну из них выбирают, кого ждет этот жребий.

Здесь, конечно, очень важно дать некоторый хотя бы малейший исторический комментарий. Мы знаем, что арестовывали людей в Ленинграде и в других городах обычно по вечерам или по ночам, чтобы не привлекать лишнего внимания. И, собственно говоря, ожидание вечера, ожидание ночи часто становилось мучительным.

Есть, в частности, замечательные воспоминания, очень страшные, про Шостаковича, который просто не мог усидеть дома. Ожидая ареста, он с чемоданчиком сидел целую ночь возле лифта, ожидая, что выйдет НКВДшник из этого лифта и его заберет. И вот это ожидание, ежевечернее, еженощное ожидание многих и многих людей, что вот сейчас это произойдёт, оно в этом тексте через этот образ считалки, где происходит выбор одной женщины, одного человека, который будет арестован, и его матери или жены, которая остается в оцепенении и не знает, как ей жить дальше, через эту считалку, через этот подтекст он и проясняется.

И для этого же еще один замечательный прием, который Ахматова здесь использует. Виртуознейше, по-моему, очень здорово сделанный текст с этой точки зрения, с точки зрения смены лица, потому что сначала мы видим женщину: «Входит в шапке набекрень, // Видит желтый месяц тень». Мы глазами месяца, который вошел в дом, видим какую-то женщину, и дальше идет описание, портрет этой женщины глазами месяца: «Эта женщина больна, // Эта женщина одна». И дальше мы продолжаем воспринимать этот текст как текст, написанный о какой-то другой женщине. «Муж в могиле» – ее, какой-то женщины, муж в могиле, «сын в тюрьме» – ее, какой-то женщины, другой. И тем сильнее действует на нас последняя строчка: «Помолитесь обо мне».

Вот Ахматова достигает здесь как раз того эффекта, о котором мы здесь с вам уже говорили в связи с этим циклом. С одной стороны, она пишет о типовой ситуации: женщина, какая-то женщина, у которой арестовывают сына. С другой стороны, она пишет о себе. Оказывается, что речь идет о ней.

И здесь нужно, конечно, хотя бы два слова сказать о том подтексте, который, помимо считалки, есть в этом стихотворении. Это собственное ахматовское стихотворение «Молитва», которое мы разбирали с вами в цикле первом наших лекций, в котором, если вы помните, были такие строчки:

Дай мне горькие годы недуга,
Задыханья, бессонницу, жар,
Отыми и ребенка, и друга,
И таинственный песенный дар.

Вот оно, смотрите. «Отыми и ребенка, и друга» – ну вот это и произошло: «муж в могиле, сын в тюрьме». «Бессонницу» – ну вот она и стоит ночью в квартире, когда арестовали ее сына. «Долгие годы недуга» – «Эта женщина больна». То есть на самом деле обыгрывается ситуация. Вроде бы все, о чем просили, дано, но там это просилось для чего, вспомним: «Чтобы туча над темной Россией // Стала облаком в славе лучей». Она просила это для славы России, и образом центральным оказывался образ солнца, которое всходило над Россией. Здесь вместо солнца приходит месяц, страшный месяц-убийца, и поэтому та молитва, которая была в том стихотворении, здесь сменяется просьбой ко всем людям, которые читают этот текст. Какой просьбой? – «Помолитесь обо мне».

 «Реквием» как завершение раннего творчества

Вот, собственно говоря, то, о чем я хотел с вами сегодня поговорить. Довольно редко на этот цикл смотрят не как на политические стихи, великие политические стихи, которым он и является, а как на совершенное творение Ахматовой, как на тот цикл, в котором Ахматова достигает, в рамках того, что она делала в 1910-е годы, абсолютного уже какого-то совершенства, виртуозного. Таким образом, я предлагаю посмотреть на этот цикл как на такой завершающий этап раннего, первого, большого периода творчества Ахматовой, от книжки «Вечер», от совсем ранних стихов до этого цикла, то есть до 1940 года, которым датируется финал. И вот здесь действительно перед Ахматовой как раз встает та опасность, о которой несправедливо писали критики, говоря о самоповторах ее в 1920-е годы.

Вот дальше действительно перед ней встала некоторая проблема, что делать дальше. Она достигла такого совершенства в рамках вот этой выбранной позиции и в рамках той поэтики, которую она исповедовала, что уже дальше непонятно было. Нужно было или остановиться, или она была действительно обречена на самоповторы, или нужно было искать новую манеру.

И Ахматова находит новую манеру. Она начинает писать совсем другой текст, совсем по-другому построенный. Она начинает писать свой главный поздний текст, как раз в 1940 году, свою «Поэму без героя». И об этом тексте, дай бог, мы с вами поговорим в одной из следующих лекций уже следующего цикла, о послевоенной литературе советского времени.

Материалы
Галерея (52)
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше