5
/6
Знание vs. добродетель
Эволюция отношения к содержанию философского знания и его связи с личностью философа, к воплощению учения в жизни.

Раннеионийская объективность

Если мы исходим из того, что философия – это набор неких сведений или пропозиций, которые претендуют на объективность, могут быть независимы от своего создателя, и которые могут быть проверяемы, то тогда нам в принципе не важно, кто эти сведения собрал, или кто эти пропозиции сформулировал.

Механизм, который поддерживает и воплощает производство такого рода знания сегодня, это, например, двойное анонимное рецензирование – процедура, с которой сталкивается каждый исследователь, который отправляет статью для публикации в журнал. Эта статья читается двумя исследователями, которые не знают, чей текст они рассматривают, и которые принимают решение о публикации. Т.е. в рамках этой процедуры мы подчеркнуто дистанцируемся от того, кто этот текст произвел – нам важен только сам результат.

Если мы посмотрим на античность, то мы увидим, что раннеионийская ἱστορίη (гистори́э), о которой мы говорили – это производство именно такого рода объективного знания. Характерно, что про создателей раннеионийской науки: Фалеса, Анаксимандра, Анаксимена – мы знаем не много, и то, что мы знаем, позволяет нам, в лучшем случае, поместить их в какой-то определенный географический или хронологический контекст. Например, потому что Фалес предсказал затмение, мы можем предположить в какие годы он жил.

Мы знаем, что он давал некие политические рекомендации своим согражданам. Что это был за человек? Или что за человек был Анаксимандр? Мы этого не знаем и никогда не узнаем. В общем-то, нам это и не важно. Это касается и других ионийцев. Те довольно скудные биографические сведения, которые мы о них можем собрать, нужны исключительно для того, чтобы правильно их контекстуализировать.

Философия, или жизнь как объект творчества

На этом фоне, когда мы переходим уже к текстам философским, к зарождению философии, мы видим, что появляются фигуры, которые резко от ионийцев в этом отношении отличаются. Во-первых, потому что они ничего не пишут, или почти ничего не пишут. Во-вторых, потому что про них самих написано столько, что в таком объеме информации очень сложно различить какое-то историческое зерно. Я говорю, в первую очередь, про Пифагора, а затем, и про Сократа.

Начнем с Пифагора. Довольно спорный вопрос: писал ли что-то Пифагор? Есть скудные намеки на то, что, возможно, он собирал какие-то сведения и что-то публиковал, но не под своим именем. Что интересно – о его жизни уже в античности существовали самые разнообразные и зачастую противоречивые сведения. Нам интересно это именно потому, что с именем Пифагора связывают рождение термина «философия».

Что же о нем рассказывалось? В одном из самых ранних свидетельств о нем – у поэта Ксенофана – Пифагор уже ассоциируется с учением о переселении душ. А Эмпедокл и поэт Ион говорят о его всеведении. Гераклит упрекает его в многознании. Все это в целом дает картину особой, почти божественной фигуры, в которой интерес к неким знаниям сочетается с определенными представлениями о душе и с интересом к судьбе этой души.

Чуть позже, уже в IV веке, такие авторы, как Платон и Исократ ассоциируют фигуру Пифагора с особой системой воспитания. Дальше, по мере того как пифагореизм становится более популярным, мифы и легенды вокруг фигуры Пифагора возрастают уже экспоненциально. Тут мы читаем и про то, что у него было золотое бедро, и про то, что он мог одновременно быть в двух местах, и что он чудесно восставал из мертвых, и много других интересных историй.

Разумеется, современному читателю в первую очередь хочется найти какое-то историческое зерно во всех этих рассказах и понять, где же там правда. Но когда мы вглядываемся в нечто за этим материалом, мы не замечаем одного очень важного факта, а именно: само обилие этого материала говорит о культивации образа божественного мужа, рассказ о котором постоянно расширяется и продолжается, и нет сомнения, что такая культивация была сознательной. Фактически, мы имеем дело с признанием того, что философия – это образ жизни; и задача такого рода историй – не только внушить почтение к божественной фигуре учителя, но и, в определенном смысле, дать пример для подражания.

Например, если мы знаем, что Пифагор воздерживался от определенных видов пищи, то мы тоже должны от этой пищи воздерживаться. Здесь мы впервые сталкиваемся с тем, что жизнь рассматривается как объект сознательного человеческого творчества. Это творчество получает название «философия», и поначалу фиксируется в такого рода анекдотах и рассказах о жизни философа.

Таким образом, эти анекдоты – это не просто некое приятное добавление к какому-то учению, которое мы можем учесть, анализируя это учение, но сама эта жизнь – она и есть отражение и воплощение этой философии. Неудивительно, что первые биографии – философские биографии – появляются именно в пифагорейской среде.

Βιος, или жизнеописание

Здесь, прежде всего, нужно пояснить, что термин «биография» является современным, хотя он и состоит из двух греческих корней – βίος (би́ос) и γράφω (гра́фо), т.е. жизнь и пишу. У греков такого понятия не было, они говорили просто о βίος, и, наверное, ближайшее понятие, которое мы можем для этого подобрать – это наше житие, жизнь. Как и от жития, от βίος’а не ожидалась особая научность. Βίος может быть примером для подражания: это зачастую дидактический поучительный жанр, это может быть рассказ о чудесах, совершенных героем или чудотворцем – в этом плане он может приближаться к такому восточному жанру, как ареталогия, т.е. рассказ о деяниях какого-то божества или пророков. Βίος может представлять собой коллекцию анекдотов или сплетен развлекательного характера.

Античную биографию нужно понимать скорее как беллетристику, а не как научный отчет. Создателем этого жанра принято считать Аристоксена. Аристоксен родился около 370 года до н.э., и поначалу был связан с пифагорейцами, а затем какое-то время провел в школе Аристотеля.

Здесь важно понимать и тот, и другой его background, потому что, с одной стороны, у перипатетиков впервые появляется интерес к описанию определенных типов жизни: жизни практической, теоретической, жизни, связанной с наслаждениями; и мы знаем, что такого рода вопросы интересовали учеников Аристотеля – Феофраста, Клеарха из Сол, Дикеарха. Кроме того, перипатетиков интересовали другие философские школы, о которых они собирали сведения, – о своих предшественниках, о конкурентах – критиковали их. Это тоже была важная предпосылка для возникновения жанра жизнеописаний.

Однако, философское жизнеописание появляется именно у Аристоксена, и, по всей видимости, это связано с его пифагорейским прошлым. Мы знаем, что он описал жизнь Пифагора и Архита, а кроме того, описал жизнь Сократа и Платона. Причем Сократа и Платона он, по всей видимости, порицал, а Платона еще и очень сильно не любил, распространял о нем всякие злобные сплетни и считал его плагиатором.

Исследователи связывают интерес Аристоксена к такой форме изложения с пифагорейскими идеалами жизнестроительства. Речь идет о том, что каждая жизнь должна воплощать некий нормативный идеал, идеал этический. Причем, очень важно, что она должна была воплощать этот идеал демонстративно.

Забота о себе и упражнение в смерти

Но, разумеется, с образами философов мы сталкиваемся не только в биографиях. Следующая фигура, которая нас будет интересовать – Сократ. Это опять-таки человек, который ничего не писал. Говорится также, что он ничему не учил, однако, парадоксально, что при этом вокруг него существует некий кружок учеников, которых принято называть «сократиками»: Антисфен, Эсхин, Ксенофонт, Платон, которого сюда иногда причисляют, и Федон из Элиды. Были ли они его учениками, или нет – здесь не так важно сейчас, но интересно, что все они о нем пишут.

Сократ в этих сочинениях становится образцом философа. Мы ничего, или почти ничего не знаем про исторического Сократа, но из того образа, который складывается, когда мы читаем так называемые сократические диалоги, образа зачастую противоречивого, можно сделать вывод, что быть философом — это значит вести определенный образ жизни и, в частности, культивировать добродетель.

Разумеется, если мы понимаем философию так, то она не может быть зафиксирована в каких-то трактатах или лекциях, но она может быть зафиксирована в таких вот рассказах о жизни философа или в воспоминаниях, которые, не претендуя на строгую историчность, фиксируют важный нормативный жизненный идеал. Именно так следует понимать и «Воспоминания о Сократе» Ксенофонта и многие платоновские диалоги.

Мы знаем также, что создавались вымышленные апологии Сократа: как минимум следует упомянуть апологии Платона и Ксенофонта. И когда мы смотрим на обилие этой литературы, мы начинаем понимать, что в какой-то момент «быть философом» стало означать «быть Сократом» и «подражать Сократу». Соответственно, здесь начинается определенная конкуренция за образ Сократа: у кого он убедительнее, у кого он выразительнее — потому что этот образ в некотором смысле представляет всю школу, или какое-то определенное философское направление.

Конечно, биографию Платон не пишет, но у него продолжается уже указанная установка на то, что философия это, скорее, образ жизни, определенная практика, чем совокупность неких теоретических пропозиций. Это жизнь, направляемая к благу и определяемая заботой о собственной душе.

К Платону восходят два очень интересных определения философии: философия как забота о себе и философия как упражнение в смерти. Как упражняться в смерти? Конечно, можно было бы составить некое краткое руководство по пунктам, как сейчас очень любят: «что есть?», «как одеваться?», «за какую партию голосовать?»; но это никому не было бы интересно. Впоследствии такой жанр появится в философской литературе и получит распространение, его называют иногда «домашние кодексы», но пока такого нет. А что делал Платон? Вместо того чтобы рассказывать о философии, он показывает философа.

Т.е. он опять-таки создает нормативный образ, причем интересно, что делается это с явной ориентацией на пифагорейцев, как показал в свое время немецкий исследователь Теодор Эберт (нем. Theodor Ebert). В диалоге «Федон» за несколько минут до смерти Сократа его друг и товарищ Критон спрашивает: «Сократ, будут ли у тебя какие-то распоряжения?»[i] — имея в виду, что, может быть, Сократ хочет уладить какие-то домашние или имущественные дела и т.д. Сократ говорит ему: «Главное — говорите правильно. Говорите и рассуждайте так, как мы с вами говорили»[ii].

Все, о чем я сейчас упомянула, показывает, что жизнь философа – это зачастую нечто большее, чем фон для его рассуждений и философских речей. Мы привыкли пролистывать биографии философов в учебниках, потому что зачастую они действительно бессмысленны, но тут нечто совершенно иное. Быть философом в античности предполагает известную долю publicity: нужно быть постоянно на виду, и твой образ жизни в некотором смысле является гарантией качества того учения, которое ты транслируешь.

Если пытаться проводить какие-то параллели с современностью, то, наверное, сегодня так строго смотрят разве что на священников, от которых ожидают, что их образ жизни, их поведение будет соответствовать тем высоким стандартам, которые они задают в своих проповедях – именно поэтому их отступление от этих стандартов всегда вызывает такое возмущение.

Если пытаться продолжить эту параллель, надо сказать, что и философа в античности тоже можно было, как и священника сегодня, легко узнать по внешнему виду. Иустин Мученик долгое время носил плащ философа, что демонстрируется в работе «Диалог с Трифоном иудеем». Диалог начинается с того, что Трифон подходит к нему и говорит: «Здравствуй, философ»[iii] – он узнает его по внешнему виду. Иустин спрашивает его: «Что тебя заинтересовало?», – на что Трифон отвечает: «Я вижу как ты одет. Я всегда подхожу к людям в плаще философа и задаю им вопросы» – и они тут же начинают говорить о Боге. Т.е. предполагается, что это обязательно та область, которая философа заинтересует.

Григорий Чудотворец с гордостью говорит об Оригене в «Благодарственной речи», что он – настоящий философ, потому что его учение совпадает с его образом жизни. Это критерий подлинности его философии. Вообще, это относительная константа для античности не только когда мы имеем дело с рецепцией философии на христианской почве.

Например, в «Диатрибах» (др.-греч. διατριβή) Эпиктета, – который, кстати, тоже ничего не писал, его диатрибы – это записи, сделанные его учениками, – в его беседах можно встретить выпады против софистов, которые сами себя называли философами, – но он их, естественно, таковыми не считает, – они выступали с речами про добродетель, собирали стадионы, рассуждая о нравственности – что-то вроде того, что мы видим в речах Диона Хрисостома. Эпиктет смеется над ними, потому что, с его точки зрения, это мошенничество – подлинная философская речь встроена в жизнь, она обращена к конкретному человеку, она заставляет его изменить свою жизнь, она направляет эту жизнь, и это больше, чем система неких рассуждений.

Кинико-стоические жанры

Но менять жизнь, даже если у тебя есть некие прекрасные образцы философов перед глазами – не так-то просто. В философской литературе получили распространение жанры, которые были призваны в этом помочь, и, прежде всего, речь идет о кинико-стоической диатрибе.

Диатрибу определяют двояко. С одной стороны, можно сказать, что это жанр устный, что это уличная философская проповедь, которая была призвана популяризовать определенный разумный образ жизни, обличить неразумие толпы, и, как считается, такая беседа получила развитие из сократической беседы, или ориентировалась на нее в некоторых отношениях.

Но, с другой стороны, когда мы имеем дело с философской диатрибой, мы говорим не столько об устном жанре, сколько о записи, о фиксации таких бесед, которые делались слушателями. С одной стороны, такие беседы уже получали литературную обработку, с другой стороны, в них сохранялась диалогичность, свойственная живому разговору. Ее очень легко почувствовать, когда вы читаете такие тексты: там есть вопросы аудитории, есть реплики, обращенные к слушателям, обращения на «ты», какие-то обличительные выпады и т.д.

Поэтому Эдуард Норден (нем. Eduard Norden) назвал диатрибу «снятым диалогом». Действительно, во многом этот диалог сохраняется и узнается. Т.е. мы могли бы сказать, что диатриба – это такая популярная интерактивная философия, философия, которая предполагает конкретную аудиторию и обращена к слушателю.

Первые образцы такого жанра относятся к эллинистическому периоду. Диоген Лаэрций упоминает диатрибы в связи с Бионом Борисфенитом, странствующим философом-киником. Фрагменты рассуждений Биона, который опять-таки ничего не писал сохранились в диатрибах другого киника – Телета Мегарского. В изображении Телета Бион выступает как популярный моралист, который учит, как справиться с жизненными невзгодами, как относиться к старости, к бедности и к другим несчастьям, с которыми сталкиваются люди, как быть довольным тем, что у тебя есть и обуздывать какие-то неуемные стремления и т.д.

Если бы мы сегодня услышали такой текст, мы бы, скорее всего, назвали бы его проповедью, а не философским текстом. Этот набор тем, который я сейчас перечислила, более или менее определяет проблематику и других диатриб, которые сохранились до нас с античных времен, т.е. диатрибы самого Телета, Эпиктета, его учителя Музония Руфа и др.

Беседы Музония, которые он проводил на греческом языке, также были записаны его слушателями, как и беседы Эпиктета. Весьма показательно, что во всех этих случаях мы сталкиваемся с такой литературной обработкой, сделанной уже учениками философа, но не самим философом.

Поскольку в кинико-стоической среде, философия – это, прежде всего, образ жизни, и поэтому они не стремятся что-то специально записать: анекдоты про самого философа и его беседы оказываются важнее, чем сочинения, поскольку именно из них складывается представление о философской жизни.

Стоицизм, который получает распространение и популярность чуть позже, чем кинизм, и становится популярным уже у римлян, тоже предполагает изменение образа жизни. Для того, чтобы менять образ жизни, он разрабатывает целую серию популярных жанров, например: жанр утешения, письма, увещания и т.д.

Мы видим, что философия превращается в элемент общего образования, она не носит уже сугубо профессиональный характер и поэтому разрабатывается в таких популярных жанрах. Когда мы впервые читаем, скажем, увещания или утешения Сенеки, у нас может сложиться впечатление, что философ он довольно неоригинальный и, вообще, законченный моралист, но эта оценка не учитывает того, что означало быть философом для самого Сенеки.

Быть философом – это значит, прежде всего, вести себя достойно при любых обстоятельствах, и даже те теоретические соображения из области физики, которые он разрабатывает, важны для того чтобы поддержать этот жизненный идеал, потому что человек, который знает, как устроен мир, не станет суетиться или огорчаться по пустякам.

У Сенеки, в силу такого понимания философии, очень популярны медицинские метафоры, и здесь мы сталкиваемся с устоявшимся топосом, общим местом, что философия – это терапия, это лечение, а философ – это врачеватель душ. Соответственно, результатом философии и самой философией будет являться образ жизни.

Надо сказать, что кинико-стоическая моралистическая проповедь оказала большое влияние на раннехристианскую литературу. Отмечалось ее влияние уже на послания Апостола Павла. Но совершенно точно мы можем говорить, что под влиянием такой философской проповеди сформировалась и проповедь христианская, церковная, во многом именно под влиянием жанра диатрибы.

Божественные мужи

Но не будем забывать, что добродетели бывают не только этические, но и, как сказал бы Аристотель, дианоэтические, т.е. те добродетели, которые связаны с разумностью человеческой души. Диатриба, конечно, хороша, но только там, где философский образ жизни сводится к тому, чтобы хорошо себя вести: контролировать гнев, соблюдать умеренность в наслаждении, не впадать в уныние в сложных обстоятельствах и т.д.

Помимо этих духовных практик философский образ жизни зачастую предполагает еще некие интеллектуальные практики, потому что если душа рациональна, то и эту рациональность тоже нужно пестовать, и это тоже будет добродетелью. Тогда призывами ко всему хорошему против всего плохого не обойтись – нужны науки, которые тоже станут частью этого образа жизни и будут в него встроены.

Как тут быть? Как побудить к занятиям науками, особенно если их практическая ценность не сразу очевидна? Здесь опять нам на помощь приходит фигура божественного мужа, философа. Я говорю «божественного мужа» без всякой иронии, потому что, действительно, уже в античности, образ Платона начал сакрализоваться.

В частности, его племянник Спевсипп написал нагдробную речь – Диоген Лаэрций называет ее «Платонова тризна» – в которой изложил историю, согласно которой его дядя Платон был на самом деле сыном Аполлона: Аполлон соединился с матерью Платона Периктионой, а номинальный отец Платона Аристон на самом деле таковым не был. Уже вскоре после Спевсиппа эту историю повторил ученик Аристотеля Клеарх, и, как замечает в этой связи Джон Диллон (англ. John M. Dillon), Спевсипп в своей версии событий пытается уподобить фигуру Платона Пифагору.

В общем-то, ход был удачный, потому что в античности божественность Платона, особое божественное вдохновение его диалогов, практически никем не подвергалось сомнению, и даже христиане более или менее признавали, что Платон был действительно вдохновлен свыше. Поэтому когда в среднем платонизме возникла потребность изложить некий curriculum, некую образовательную программу, которую следует изучать платонику, то оказалось возможно изложить эту программу как курс наук, который изучал сам Платон.

Именно так делает Апулей в сочинении, которое озаглавлено «Платон и его учение». Этот учебник открывает биография Платона, в которой подчеркивается божественный статус учителя, и набор дисциплин необходимый для изучения платоникам Апулей дает в виде дисциплин, якобы изучавшихся самим Платоном.

Начинается все, естественно, с грамматики и гимнастики, между делом – живопись, сочинение дифирамбов и трагедий, математика, астрономия, диалектика, физика и этика. Разумеется, это нельзя читать как достоверное свидетельство о том образовании, которое получил Платон, однако, это много говорит о том, как идеальное образование видел сам Апулей.

Эта биография, написанная во II веке н.э., показывает, что у платоников в этот период прослеживается определенное стремление изложить платонизм именно как набор дисциплин, и это стремление отличает и неопифагорейское направление среднего платонизма. В частности, примерно в тот же период мы видим, что Никомах Герасский пишет «Введение в арифметику», «Теологумены арифметики», «Гармонику», а также не дошедшее до нас «Введение в геометрию».

Фактически, речь идет уже о разработке того, что получит впоследствии в Средние века название «квадривиум» (лат. quadrivium). Это понятие было взято Боэцием, когда он переводил Никомаха. Собственно, перевод Боэция был использован уже более поздними авторами.

В тот же период появляются сочинения Теона Смирнского, современника Альбина, который пишет «Изложение математических учений, полезных для изучения Платона». Т.е. мы видим, что разрабатываются некие дисциплины, и эти дисциплины необходимо встроить в философский образ жизни. Теон говорит о том, что без математики нельзя изучать не только философию, но и вообще невозможно стать счастливым без математики.

Учитывая, что божественный муж – в данном случае Платон – воплощает собой и интеллектуальные добродетели, и добродетели этические, курс наук зачастую открывается биографией самого Платона. Тот же Никомах, о котором мы говорили, сочиняет текст, в котором излагает жизнь, правда не Платона, а Пифагора. Здесь мы видим, что могут использоваться различные фигуры, для того чтобы продемонстрировать этот жизненный идеал.

Никомах пишет «Жизнь Пифагора», и это сочинение было использовано впоследствии неоплатониками Порфирием и Ямвлихом, Ямвлихом, который пишет аналогичное жизнеописание. Т.е. когда эти авторы хотят изложить полный курс пифагорейских наук, то этот курс открывается жизнеописанием самого основателя – Пифагора.

Любопытен тот факт, что расцвет жанра философского жития, который происходит в этот период, снова оказывается связан с пифагорейством, точнее с неопифагорейцами. Но этот жанр в то же время претерпевает некоторые изменения. Начиная с Аристоксена, который написал несколько жизнеописаний – т.е. это был сборник – такой сборник был нормой биографии, и мы знакомы со многими из них: мы видим сборники у Диогена Лаэрция, у Светония, у Плутарха и т.д.

Романизированная биография

Теперь же появляются довольно интересные вещи, которые можно назвать «романизированной биографией», и это биография какого-то исключительного и единственного мудреца. Один из первых таких романов принадлежал Флавию Филострату, представителю второй софистики, который в 20-30 гг. III века н.э. пишет первый в истории биографический роман, роман про философа-неопифагорейца Аполлония Тианского – сам Аполлоний жил в I веке.

Этому Аполлонию принадлежало не дошедшее до нас жизнеописание Пифагора, и исследователи полагают, что именно это жизнеописание послужило для Порфирия одним из источников в его жизнеописании Пифагора, а кроме того, вероятно, что оно было источником для Ямвлиха, когда он писал «О пифагорейской жизни». Аполлоний – это довольно таинственная фигура, но здесь нас интересует то, что он становится героем первой в европейской истории романизованной биографии.

В чем особенность этого жанра? Во-первых, на неопифагорейскую биографию оказал влияние такой жанр как ареталогия, ареталогическая литература. Это жанр фольклора: рассказ о мощи божества, рассказ о чудесах, которые совершают боги или их пророки-чудотворцы. Жанр этот восходит к мифам о богах и к храмовым легендам Древней Греции. Впоследствии он расцветает и получает большое распространение уже в эпоху эллинизма и римского владычества.

У Филострата он получает литературную обработку и сближается с философской прозой – как раз это мы и видим в жизнеописании Аполлония Тианского. Ядро этого жанра представляют следующие сюжеты: чудесное рождение Аполлония; его ранняя набожность, стремление к мудрости; жизнь-странствия, чудотворения, проповеди и смерть-вознесение – это то, что выделяется как основные типичные элементы ареталогии, которые в случае Филострата получают литературную обработку со стороны такого придворного софиста.

Второе, что нас здесь интересует: влияние пифагорейской традиции, которая постоянно пополнялась – постоянно создавались некие пифагорейские и псевдо-пифагорейские тексты. Сам Аполлоний, о котором мы знаем не так много, пишет биографию Пифагора, и можно не сомневаться, что тот образ Пифагора, который он создает, стал образцом и для самого Аполлония в его жизнестроительстве. Но он стал образцом и для Филострата, когда он пишет жизнеописание Аполлония.

Таким образом, жизнь Пифагора становится способом обоснования пифагорейской жизни, и она становится моделью для подражания. И если образ Аполлония как философа-пифагорейца создавался с оглядкой на Пифагора, то этот Пифагор, которого почитала поздняя античность в значительной мере списан с самого Аполлония. Поэтому здесь нужно повнимательней приглядеться к образу мудреца, который создает Филострат.

Это идеальный, но, все-таки, довольно современный мудрец, представитель определенной школы пифагореизма. Он довольно строгий аскет, у него есть некая этика, которая, впрочем, не отличается особой системностью. Он странствует по свету, творит чудеса, исцеляет болящих, и, что интересно, он учит жрецов правильно служить богам. Т.е. помимо того, что он совершает всякие замечательные дела, он вмешивается в вопросы культа.

Неудивительно, что сочинение Филострата впоследствии было использовано неоплатоником Гиероклом в целях борьбы с христианством, потому что Гиерокл сделал кощунственную вещь, с точки зрения Евсевия Кесарийского, он сравнил Аполлония с Христом, и цель его сравнения заключалась в том, чтобы показать, что если кто-то творит чудеса – это еще не означает, что мы должны признать его богом.

Как я уже сказала, новшество, которое появляется в таком жизнеописании – это вмешательство Аполлония в культовые практики. Эта деятельность для философа нетрадиционна. Конечно, античные философы могли рассуждать о природе божественного, они могли критиковать и обсуждать свои мифы, но тем не менее вопросы культа в их компетенцию не входили, и они туда не вмешивались, в отличие от Аполлония, который делает это постоянно, и это – новая черта божественного мужа, которая появляется и получает развитие уже в неоплатонизме.

В неоплатонизме фигура божественного мудреца действительно приобретает особое значение. Неслучайно две важнейшие фигуры – Порфирий и Ямвлих – пишут «Жизнь Пифагора» и «О пифагорейской жизни», соответственно.

Что делает Пифагор у Порфирия? Он творит чудеса, разговаривает с рекой, толкует сны, гадает по ладану, знает египетский язык, геометрию, начала физики, он дает советы по диетологии олимпийским спортсменам, он обращает своими речами толпы слушателей, он обустраивает города, борется с тиранами, усмиряет раздоры, прекращает войны, приручает медведицу, разговаривает с быком, одновременно бывает в двух городах, предсказывает землетрясения, останавливает болезни, укрощает реки и морские волны, и, в общем, занимается всем тем, чем положено заниматься божественному мужу.

Мы видим, как здесь трансформируется фигура мудреца и фигура философа. Порфирий говорит о том, что Пифагор учился у египтян и у халдеев. Кроме того, он упоминает среди его учителей иудеев, арабов, финикийцев и даже Зороастра. Несмотря на все эти многочисленные влияния Пифагор в конечном итоге оказывается платоником.

И этот подход Порфирия к Пифагору довольно интересен, потому что мы видим здесь новый интеллектуальный тренд: стремление обнаружить философию платонизма в других культах, в других религиях. С этим стремлением Порфирия мы знакомы и по другому его сочинению, которое называется «О пещере нимф», где Порфирий толкует Гомера таким образом, что Гомер оказывается у него самым настоящим платоником.

Таким образом, как это сформулировал О’Мара (англ. Dominic J. O’Meara), Пифагор оказывается уже одним из «ассамблеи древних пророков, теологов и мудрецов»[iv], и у всех у них Порфирий пытается обнаружить такую же, т.е. платоническую философию.

Но трансформируется и переосмысляется не только фигура философа и мудреца прошлого, но и мудрецы настоящего в сочинениях той эпохи тоже приобретают все более и более божественные черты. Например, в «Жизни Плотина» Порфирий дает сакрализованный образ своего учителя, который не чужд некоторых пифагорейских черт.

Все это тоже способствовало и подготавливало усвоение философии как образа жизни христианством, потому что тот идеал совмещения учения, образа жизни и целомудрия, в полном смысле этого слова, это идеал философский. То, что сегодня христианство принимает такое совмещение догмы, образа жизни и культа – это то, что было подготовлено в русле еще античной и позднеантичной философии.

 

[i] «Тут заговорил Критон.

— Хорошо, Сократ,— промолвил он,— но не хочешь ли оставить им или мне какие-нибудь распоряжения насчет детей или еще чего-нибудь? Мы бы с величайшею охотой сослужили тебе любую службу» — Платон. Федон, 115b.

[ii] «— Ничего нового я не скажу, Критон,— отвечал Сократ,— только то, что говорил всегда: думайте и пекитесь о себе самих, и тогда, что бы вы ни делали, это будет доброю службой и мне, и моим близким, и вам самим, хотя бы вы сейчас ничего и не обещали. А если вы не будете думать о себе и не захотите жить в согласии с тем, о чем мы толковали сегодня и в прошлые времена, вы ничего не достигнете, сколько бы самых горячих обещании вы сейчас ни надавали» — Платон. Федон, 115b.

[iii] «Однажды утром во время прогулки моей по аллеям Ксиста, со мною встретился некто в сопровождении других и сказал мне: «здравствуй, философ!». И после этих слов он тотчас поворотился ко мне и стал прогуливаться рядом со мною: то же сделали и его друзья. Я в свою очередь приветствовал его и спросил, что ему угодно от меня?

– Я узнал, – сказал он, – от Коринфа, последователя Сократова, в Аргосе, что не должно пренебрегать или презирать людей, которые носят такую, как у тебя, одежду, но должно оказывать им всевозможное уважение и вступать в беседу с ними; может быть, из такого обращения будет какая-либо польза для того человека, или для меня, а для обоих хорошо, если тот или другой получит пользу. Вот почему, когда увижу кого в такой одежде, с радостью подхожу к нему; по той же причине и теперь охотно обратился к тебе с своею беседою, и эти люди следуют за мною также в надежде услышать от тебя что-нибудь полезное» — Иустин Философ. Разговор с Трифоном иудеем, глава 1. https://azbyka.ru/otechnik/Iustin_Filosof/s_trifonom/.

[iv] «Таким образом, Пифагор является членом великой ассамблеи древних пророков, теологов, мудрецов, философов и поэтов, у которых Порфирий пытался обнаружить такую же, то есть платоническую, философию» — Доминик О’Мара. Возрожденный пифагореизм. Математика и философия в поздней античности. Перевод на русский язык. А.С. Кузнецовой и Е.В. Афонасина. http://www.nsu.ru/classics/plato/strom7.htm.

Материалы
  • Аверинцев С.С. Плутарх и античная биография. М.: Наука, 1973.
  • Белоусов А.В. Флавий Филострат в религиозном контексте своего времени. М.: ПСТГУ, 2012.
  • Флавий Филострат. Жизнь Аполлония Тианского. Издание подготовила Е.Г. Рабинович. М.: Наука, 1985. (см. особ. Приложение).
  • Шичалин Ю.А. История античного платонизма в институциональном аспекте. М.: Греко-латинский кабинет Ю.А. Шичалина, 2000.
  • Momigliano A. The Development of Greek Biography. Cambridge, MS; London: Harvard University Press, 1993.
  • Stowers S.K. The Diatribe and Paul’s Letter to the Romans. Chico (Calif.) : Scholars press, 1987.
Галерея (78)
Читать следующую
6. Автор vs. комментатор
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше