4
/10
Книжная миниатюра зрелого Средневековья
Жанровое и тематическое разнообразие книжной миниатюры XI-XIII веков.

Не только политика – космос

Тема нашей сегодняшней лекции – книжная миниатюра развитого Средневековья. Мы будем говорить о памятниках XI-XIII вв., и цель наша, как всегда, – не в том, чтобы рассмотреть весь период развитого Средневековья, в его историческом развитии, а в том, чтобы увидеть наиболее интересные моменты в этой истории. И цель моя в том, чтобы показать вам, в чем книжная миниатюра могла способствовать развитию новых знаний о мире, о Боге, о человеке.

Мы видели в прошлый раз, что в Оттоновской миниатюре (например, в «Апофеозе» Оттона III) книга с удовольствием использовала космологические мотивы для возвеличения роли государя. Но этим самым возвеличением неких политических или иных сил вовсе не исчерпывались задачи средневекового искусства – в частности, книжной миниатюры. То же самое мы увидим и сегодня.

На миниатюре справа, из Евангелиария, мы видим фронтиспис к Евангелию от Иоанна из книги второй четверти XI века. И эта миниатюра, как мне кажется, интересна как параллель тому, что мы видели в прошлый раз. Если там, на небесном троне, восседал земной государь, то здесь на нем уже восседает государь небесный, как и положено. Но, при этом, мы можем видеть, что вовсе не только небесный трон здесь изображен, но еще целый ряд сюжетов. Перед нами благословляющий нас небесный Судия – благословляющий и одновременно указывающий нам на дистанцию между земным миром и миром наднебесным, в котором он пребывает. Рядом с ним шестикрылые херувимы, которые раскрыли руки в жесте удивления. Наверху, золотой краской, идет надпись «В начале было Слово, и Слово было у Бога…» – известный зачин Евангелия от Иоанна.

А внутри – сферы неба и земли (видите, они таким странным образом изображены). Во внешней сфере мы видим сверху луну и солнце с персонификациями. Внизу – землю и воду. То есть, луна и солнце – это как бы огонь и воздух, там это подписано. Солнце огненное, луна – за воздух отвечает. Внизу две нижние стихии, две тяжелые стихии, что тоже совершенно логично: одно вверху, другое внизу.

На земле мы видим две сцены. Слева язычники поклоняются идолу, и это нечто нехорошее, некрасивое, нечестивое. А справа мы видим, как Иисус, поскольку он в нимбе, крестит в купели видимо тех же самых язычников, которые таким образом сменяют старую веру на веру новую. Тем самым фронтиспис к Евангелию рассказывает намного больше того, что говорится в начале Евангелия от Иоанна. Миниатюра не просто комментирует текст, но дополняет его и дополняет неким новым содержанием.

Видения Хильдегарды Бингенской

Слева мы видим более позднюю, через два века созданную, миниатюру из книги «Видений» святой Хильдегарды Бингенской. Это один из самых замечательных писателей, точнее – писательниц, XII века. Ее не случайно называли «Рейнской Сивиллой», потому что это одна из первых женщин-монахинь, получивших папскую санкцию на запись своих видений, и даже на проповедь их не только в своем монастыре, но и в других монастырях христианского мира. Она путешествовала. Ей здорово повезло – она прожила больше 80 лет. Это и сейчас немалый срок, в Средние века и вовсе неслыханный.

Она была замечательным интеллектуалом, но при этом главными для нее самой были ее видения. И на этой миниатюре мы как раз видим одно из знаменитых таких видений, в котором можно видеть и всю Вселенную, и макрокосмос, и микрокосмос. Если бы мне был позволен такой анахронизм, можно было бы сказать, что перед нами предшественник Леонардо да Винчи к его знаменитым изображениям квадратуры круга человека, фигура которого как бы, все эти фигуры в себе объемлет. Здесь тоже есть своеобразная геометрия.

Вы видите, что она тоже строится на идее круга, фигуры законченной. Соответственно, мир, который видит физическим зрением не во сне, а физическим зрением видит Хильдегарда, ¾ это мир прежде всего гармонический, в котором гармонически действуют и ветры, дующие с разных сторон, и огонь полыхающий, горящий, сжигающий, но и согревающий. И вода, которая обходит сушу. И, конечно же, Бог, Его премудрость, которая объемлет весь этот мир в своей благости.

Совершенно не случайно, что Хильдегарда изображена внизу, сидящей за восковыми табличками, и она смотрит на верх, в этот мир. Она изображена в своей келье, то есть она находится в монастыре. Она ни где-то там ходит по дорогам или лесам, она сидит в монастыре. Она монахиня – мы это узнаем по ее одежде. Но ее глаза открыты, и это совершено принципиально для нее важно, потому что она не дремлет. Во сне всякое, знаете, привидится.

В другой ее книге мы тоже видим в самом начале, в качестве фронтисписа, небесное видение – специфическая Троица, которая попирает мировое зло. В общем, образ не самый простой, и может быть, совершенно не факт, что ортодоксальный с любой точки зрения XII века. Но Хильдегарда, опять-таки, поддерживает истинность своего видения тем, что она внизу сидит в своей келье. Присутствует здесь же ее, как в старые времена сказали бы, товарка по монастырю, то есть сестра – она настоятельница монастыря. И рядом сидит ее секретарь, который записывает за ней эти видения. Она сама опять же с восковыми табличками, черный воск. И сквозь небольшое окошечко в раме проливается прямо ей в глаза, то есть огненный свет.

То есть, перед нами материальное изображение, очень четкое – максимально ясное изображение того, как видение, ментальное видение превращается в мировидение, в картину мира, которую Хильдегарда сама описывает средствами литературы на своей замечательной гуманистической латыни XII века. А художник (это художник уже более поздний, но копирующий рукопись, созданную непосредственно под контролем Хильдегарды) ту же самую картину миру, очень специфическую, для нас с вами фантастическую, переводит на пергамент с помощью цвета и красок.

«Сад наслаждений» Геррады Ландсбергской

Картина мира могла создаваться такими экстатическими видениями, связанными с религиозным экстазом. Картина мира могла создаваться также и, если угодно, дискурсивно-рационалистической, схоластической или предсхоластической мыслью.

Справа мы видим миниатюру – точнее кальку XIX века с погибшей миниатюры, из замечательной рукописи «Сад наслаждений» (Hortus Dileciarum) другой великой монахини второй половины XII века из Эльзаса – Геррады Ландсбергской. Здесь мы видим схему семи свободных искусств. Каждая персонификация вписана в арку, и эти арки лепестками, словно на готической розе, расходятся от центра, где мы видим философию и ее важнейших представителей Сократа и Платона, дискутирующих, сидя за столом.

Сократ и Платон не должны нас удивлять, они вполне признанные авторитеты XII века. Это не значит, что весь XII век зачитывался Платоном. Более того, Платона он почти не знал, за исключением, собственно, «Тимея». Тем не менее, XII век – это своеобразный Ренессанс, для меня Ренессанс не менее значимый в европейской культуре, чем итальянское кватроченто. Но, в отличие от флорентийцев времен Лоренцо Великолепного, они знали Платона еще очень и очень отрывочно.

Также важно, что поэтов Геррада, что твой Платон, выводит за рамки настоящего знания. И если в Афинах IV века до н.э. позиция Платона по отношению к поэтам – это некий нонсенс, хоть и авторитетно звучащий, в XII веке такие голоса против мифов, распространяемых поэтами, звучали довольно часто.

И здесь, опять же, в миниатюре мы можем видеть иллюстрацию такого специфического отношения к литературной фабуле. Поэты пишут свои мифические сказания, как подсказывает нам текст, идущий рядом, по наущению злого духа – этот самый злой дух изображается в виде черного ворона.

Зодиакальный круг

Между тем, XII век открывает для себя мир и космос, он интересуется знаками зодиака. Это эпоха универсального мировоззрения и универсальных поисков, поэтому мир земной, мир небесный непосредственно связываются и в текстах, и, конечно же, в искусстве. Здесь мы видим два таких примера: слева – в сборнике медицинских текстов второй половины XII века. Мы видим так называемую мелатезию.

Мы еще будем специально говорить об астральной иконографии и астрологическом способе мышления. Здесь, слегка забегая вперед, покажу вот такую схему, где в середине, в сердце, словно в вершине купола, в центре этой миниатюры мы видим Бога, восседающего и напоминающего нам Бога страшного суда, Бога Апокалипсиса. Но, вместе с тем, его нимб, солярный по своему типу, поэтому визуально это как контаминация естественно для того времени, точно так же как она естественна и для нашей реакции на такое изображение. Мы видим знаки зодиака, и под каждым знаком подписано, за какую часть тела человеческого (это может быть орган; может быть член – например, кости)… в общем, за тело отвечает тот или иной знак.

И справа. Несколько лет назад мне удалось сделать фотографию прямо внутри почти себе почтенного, огромного храма святого Филиберта в Турню. В Бургундии в конце XII века вокруг алтаря был положен замечательный пол из дорогостоящей техники мозаики. Не то, что она была совсем невиданной на Западе, но все же надо понимать, что мозаика напольная – не то, чтобы очень частое явление вне византийского мира. И здесь мы видим не просто изображение знаков зодиака, потому что зодиакальный цикл вовсе не был открытием для христианства. Христианский календарь непосредственно связан с зодиакальной схемой. Но мы видим, что созвездие Близнецов здесь изображено, согласно античной традиции, ¾ это обнаженные, держащие друг друга за руки, в обнимку идущий братья, но подпись «sol in gemenis» значит, что солнце находится в созвездии Близнецов, и это уже идея не просто зодиакальная, а астрологическая. Это, пожалуй, не случайно.

Шестоднев

XII век размышляет над тем, как устроена Вселенная. Размышляет также над тем, как эта Вселенная создавалась. То есть, христианская космология XII века всегда одновременно и космогония. Одним из распространенных жанров в интеллектуальной культуре того времени был «Шестоднев», то есть комментарий на шесть дней творения, то есть на первые, грубо говоря, две страницы книги «Бытия» Ветхого Завета.

И здесь я предлагаю сравнить изображение в миниатюре и изображение в мозаике. Слева мозаика из знаменитого библейского цикла в нефе собора Девы Марии в Монреале на о. Сицилия. Это очень престижный заказ норманнских королей Сицилии. И цикл этот начинается с того, как Бог в первобытный хаос вселяет жизнь. Он разделяет небо и землю. Святой Дух спускается по вектору воли от Господа, который пребывает, как и положено, в собственной сфере, но он словно бы высовывается из этой своей сферы и вообще-то натуралистичным жестом простирает руки над мирозданием.

Нам художник вполне ортодоксально подсказывает, что Бог пребывал, и пребывает в неком собственном… мы не можем сказать «мире» – Он пребывает в Себе Самом. Но для того, чтобы было тогда, что полюбить, и было, что пожалеть за грехи, Он творит из благости собственной, а не потому, что ему чего-то там не хватало. Он из благости творит этот мир, и мы видим, как хаос с персонифицированной головой, лицом, более-менее человеческого существа, этот хаос постепенно превращается в некое подобие мира, и дальше мозаики раскрывают нам весь этот путь. Постепенно возникает сфера, возникает человек, и т.д. и т.п.

Вот такой же цикл изображают нам и рукописи того времени. Тоже в качества примера фронтиспис к гомилиям на «Шестоднев» святого Амвросия Миланского (или Медиоланского), автора IV в., учителя Августина. Мы видим, что сотворение мира, как и в мозаиках, делится на отдельные картины – в данном случае, регистры, поскольку лист пергаменный всегда вертикальный. Это по-своему удобно для создания своеобразных комиксов, если угодно, и каждый день подписан. Наверху – второй день (die secunda), диис терция (die tertia). Точнее, первый-второй, третий-четвертый, пятый-шестой и седьмой внизу. Господь почивает, а ангелы вместе с ним дивятся на то чудо, которое он сотворил. То есть, мир воспринимается как чудо. Это очень важно. Ангелы соприсутствуют, помогают Богу творить этот мир.

Забавно, что рядом с Адамом и Евой, пока еще сиамскими близнецами, потому что запечатлен прямо сам момент возникновения Евы из ребра, здесь же изображены и вполне узнаваемые животные. Мы видим, что здесь есть и хищник, и жертва. Видим также на 5-й день сотворения всяких тварей земных и небесных. Это «Шестоднев».

Anima mundi

Но, помимо ортодоксальных взглядов на сотворение мира, миниатюра могла нести собой и взгляды не самые ортодоксальные, во всяком случае спорные. Такова рукопись сочинения Гонория Августодунского «Ключ к физике». На всякий случай, слово «физика» в XII веке означает не совсем то же самое, что для нас с вами. Это наука, лишь частично основанная на эмпирическом опыте, потому что вера в эмпирический опыт в средневековом мире – не такое сильное явление, не такой сильный фактор, как в наши дни, хотя преувеличивать значение эмпирии и в современном сознании, если в целом по планете, пожалуй, не стоит.

Перед нами миниатюры из очень ученого текста, в свою очередь основанного на космологической традиции Средневековья, где мыслитель Гонорий Августодунский, автор середины XII века, рассуждает и приводит различные мнения своих современников и предшественников о том, как, собственно, мир возникал. И одним из движущих факторов в космогонии он называет, не обязательно принимая на веру этот принцип – anima mundi, то есть «душа мира», или «мировая душа». Термин платоновского происхождения, развитый также платонизмом, развивавшийся им, комментировавшийся лучшими мыслителями XII века, прежде всего Шартрской школы.

На миниатюре слева мы как раз видим ту самую душу мира anima mundi, голова которой на уровне звезд, солнца и луны (sol – это солнце и луна, там подписано sol и luna). Эта душа включает в себя разные типы души – vegetabilis, то есть растительная душа, животная душа. И rationabililis, то есть душа разумная, которая пребывает в людях. Эта душа представляет собой своеобразную «икону», персонификацию всего мироздания, потому что ее рама представляет собой связь различных элементов и их качеств. По краям, по четырем углам мы видим эти самые четыре элемента или стихии, которые мы видели несколько минут назад на миниатюре из Евангелия от Иоанна.

На следующем листе (лист 3, оборот) мы видим уже целую христианско-платоническую картину мира, где в середине она поделена на четыре регистра, где внизу находится цель. Конечная цель, если угодно, это – Бог, от которого все восходит. Если внизу сам Бог, то вверху его важнейший предикат, то есть его важнейшие качества. Это благо, или благость (bonitas), и это не случайно. Рядом с благостью и правосудие, добродетель (или сила), разум, истина, сущность, жизнь и премудрость.

Во втором регистре мы видим время и место, в середине – бесформенная материя, из которой Бог должен сотворить нечто. И вот это нечто наконец-то мы видим в третьем регистре сверху, где слева перед нами природа рожденная, справа – природа не рождающая. Мы видим, как сотворенная природа, или рожденная природа, постепенно творит природу, которая сама творить не может. Это человек (мужчина и женщина), звери, рыбы, птицы.

Таким образом, в такой своеобразной, живописной схеме перед нами, если угодно, квинтэссенция натурфилософских поисков XII века. По-моему, это безумно интересно. Это эпоха любопытствующих. XII-XIII века – это расцвет средневековой цивилизации. Мне кажется, Данте не случайно стоит на пороге некоего нового мира. Это не значит, что Средневековье за ним резко закончилось, прям с его смертью, как «золотой век» русской поэзии с гибелью Пушкина и Лермонтова. Нет. Но все главное, как и у нас, у Пушкина и у Лермонтова, в культуре Средневековья был достигнуто.

Икона Художника

И вот на миниатюре слева, на знаменитой хрестоматийной миниатюре мы видим Бога-творца, который открывает одну из самых красивых рукописей так называемой морализованной, или, лучше сказать, нравоучительной Библии. На этой полностраничной миниатюре мы опять же видим очень своеобразную «икону» – Бога, который одной ногой стоит внутри рамы, изображения, на золотом фоне, другой как бы выступает за эту раму. Это вполне типичный прием для средневекового художника. Плащ Его за раму несколько заходит. И с помощью циркуля (циркуль называли компасом на языке того времени) Он ту же самую бесформенную материю постепенно превращает в совершенный мир.

Мы видим, что уже появляются солнце и луна, тьма, звезды, облака, землю и небо. И наверху идет надпись на старофранцузском языке начала XIII века: «Здесь Бог творит небо и землю, и все элементы». И можно считать, как иногда и делается, что перед нами гимн не только Богу-создателю, но и художнику-созидателю, ведь в руке у него инструмент, которым пользуется прямо вот в этот момент, когда вычерчивает вот эту вот миниатюру, художник. Средневековый художник на полном серьезе часто пользуется циркулем для создания композиции. Здесь тот самый круг, который он держит в руках, начерчен не от руки, а вот этим самым циркулем.

И, конечно же, художник, глядя на эту фигуру Творца, как бы на себя немного примеряет Его тогу. И, казалось бы, это такой гуманистический гимн человеческому труду. Здесь, конечно, есть что-то от гуманизма, но при таком истолковании надо понимать, что мы, во-первых, толкуем эмоционально. Во-вторых, ориентируясь на наше сегодняшнее представление о том, для чего вообще художник берется за кисть, или скульптор берется за резец, зубило или стамеску.

Сотворение Евы

Справа мы видим сотворение Адама и Евы в мастерской Майтани. Неизвестно, был ли сам Майтани скульптором, или был застройщиком, прорабом. Это замечательный памятник, который не трудно увидеть. Это не рукопись, а фасад собора в Орвието, в сотнях километрах к северу от Рима во времена Данте, то есть тоже эпоха вполне любопытствующая. Посмотрим, как Господь творит – ладно, Адама, самое интересное – это Ева.

Известно, что Ева создана из ребра Адама. И уже в XII веке один умник, Гильом Коншский, сомневался, что прям действительно из ребра. Говорит: «Скорее всего, он взял прах земной, который лежал рядом с Адамом, потому что не надо буквально воспринимать все в Библии». Ему за это здорово попало, и не случайно попало. Он даже вынужден был признать свою ошибку и расписаться в этом. Но для христианского человека и для христианского художника тоже очень важно, что мир – это чудо, и все, что творится Творцом в этом мире, это всегда есть некое чудо.

И вот Господь вполне нормально сотворил Адама. Гладит его по голове и говорит: «Ты хорош. Но нужна тебе подруга. Создам я тебе подругу от плоти и крови твоей». Адам заснул. И Творец (и вот это совершенно удивительно) с хирургической тонкостью вынимает у него нижнее (видимо, ненужное) ребро. Мне интересно, с какой тонкостью Он это делает. И в этом сочетании восхищения актом творения и эмпирической наблюдательностью очень важная черта вот этого развитого средневекового искусства. Открытие природы и человека, которое со времени Якоба Буркхардта мы вполне резонно приписываем Ренессансу, все-таки началось намного раньше, по крайней мере, в Шартре XII века, а может быть даже и того раньше. И во времена Данте такое специфическое любопытство – оно уже вполне типично.

Нравоучительные библии

Я сказал уже, что изображение Творца предваряет так называемую нравоучительную Библию. И вот здесь я демонстрирую, как эти самые нравоучительные Библии были устроены. Они создавались для Капетингов времен Филиппа-Августа и Людовика IX Святого на протяжении долгого XIII века. Их дарили. Людовик Святой сам дарил их. Мы вернемся еще к его двору, я расскажу об этом подробно.

Но сам феномен нравоучительной Библии очень интересен. Мы видим, что текста здесь относительно немного. Более того, это текст на латыни, иногда на старофранцузском, не только самого Писания, но и некоей морали, которую монахи, создатели этой схоластической по духу Библии выносят из того или иного фрагмента Священного Писания. Восемь клейм, связанных друг с другом на странице, как бы формируют ритм чтения такой рукописи, и читать ее от корки до корки, конечно, совершенно невозможно. Зато ей очень удобно пользоваться для воспитания чувств – опять же, если воспользоваться анахронизмом времен Флобера – очень специфических, чисто религиозных чувств.

Но повторим, что вот эта миниатюра с Творцом в контексте сотен таких миниатюр призвана подчеркнуть не всесилие человеческого разума, а, скорее, всесилие Бога, который, находясь на этой миниатюре как бы на обложке огромной книги, подсказывает, что «мне отмщение, и аз воздам. Только я знаю, сколько песчинок на бреге морском; не пытайся исчислить звезды небесные» и т.д. Я перефразирую общее послание Библии. Библия будоражит любопытство. Она подсказывает, что мир, сотворенный Богом, прекрасен, им надо восхищаться – но не ради него самого, а ради того, чтобы воспеть хвалу Богу.

И книжная миниатюра готической эпохи – ее условно можно называть готической, но это мало что в ней объясняет. Книжная миниатюра рассчитана, с одной стороны, на некий вкус к рассказу, к дидактически-развитому повествованию об истории спасения и всех возможных других историях, то есть вкус к нарративу, к рассказу. А, с другой стороны, это миниатюра, которая одновременно классифицирует и мир человеческих чувств, то есть микрокосмос, и макрокосмос, то есть мир, лежащий у ног человека. Напомню, что мир, с точки зрения христианина, создан для того, чтобы служить человеку, и человек не случайно в раю дает имена всем животным и всему, что он видит, потому что, давая имя, он одновременно проходит ритуал обладания – он становится обладателем того, что он называет этим самым «познает».

«Кредо Жуанвиля»

В середине XIII века друг Людовика Святого Жан де Жуанвиль (друг и в будущем биограф) создает небольшое сочинение, которое мы условно называем «Кредо Жуанвиля». Это комментарий в прозе на старофранцузском языке на апостольский «Символ веры», слегка отличающийся от обычного «Символа веры», но в целом соответствует католическому «Символу веру», который от нашего, православного, отличается наличием двух слов о нисхождении Святого Духа от Отца и от Сына. Если православный Святой Дух исходит только от Отца, то для католиков Святой Дух исходит и от Отца, и от Сына.

В начале этого сочинения мы видим миниатюру, задуманную самим же автором, что очень интересно. Более того, это не клирик – это мирянин. «Верую во Единого Бога Вседержителя, Творца неба и земли…». Я уже говорил, что этот текст немного более краткий, чем традиционный Символ Веры. Мы видим на миниатюре слева всемогущество – последнее слово omnipotentia, то есть всемогущего Бога. Его всемогущество выражается в том, что еще до сотворения мира злые ангелы, превращаясь в демонов, низвергаются в бездну. То есть, парадоксальным образом возникновение зла являет всемогущество Бога.

И на том же развороте, на следующей странице мы видим, как Бог в уже совершенно другой атмосфере, в земном раю творит Адама и Еву. И дальше с помощью миниатюр, которые он комментирует текстом, Жуанвиль рассказывает нам параллельные истории Ветхого Завета и Нового Завета. Вот Авраам с Саррой, смеющийся, встречает трех ангелов, а внизу Моисей снимает сандалии перед Неопалимой купиной; Гедеон кладет свое руно, послушавшись совета Бога. То есть, история ветхозаветная.

Слева у нас Ветхий Завет, и справа Новый Завет. Если три ангела как бы благовествуют Сарре и Аврааму, то справа мы видим уже Архангела Гавриила, который благовествует уже Деве Марии. Параллель совершенно очевидна. И если Моисей (внизу) беседует с Богом в неопалимой купине, Гедеон тоже слышит слово Бога – точнее, он не слышит голос Бога, а он видит как роса утром выпадает на его руно, и это знак победы, знак спасения. Это слева. А справа мы видим Рождество Христово. То есть, такие параллели выстраиваются между Ветхим и Новым Заветом. Это и есть язык средневековой миниатюры. И это, по большому счету, и есть язык развитого христианского искусства.

Этот язык унаследован от раннего христианства. Здесь не было какого-то изобретения готической эпохи, но эти изобретения творчески развиваются, как мы можем видеть, как в искусстве миниатюры, так и в монументальном искусстве. Жуанвиль, несомненно, бывал в Реймсе, поэтому вот эта параллель, которую я здесь привожу, воспользовавшись фотографиями из альбома, совершенно очевидна. Эти рельефы на совершенно удивительном памятнике внутренней стены западного фасада Реймского собора Жуанвиль несомненно видел. То есть, тот, кто оказывается в Реймском соборе, например, вместе с королем Франции, потому что там венчали на царство короля, на этом соборном искусстве и учился. Это я вам рассказал о нарративе, о специфическом нарративе готической эпохи.

Классифицирующие миниатюры

И теперь, напоследок, несколько слов о классифицирующих миниатюрах, стоящим за таким типом изображений, классифицирующим схоластическим сознанием. Перед нами совершенно удивительная рукопись конца XIII века, которая называется по-французски Verger de soulas, что значит примерно «Сад утешения». Но soulas – это одновременно и вдохновение, утеха, то есть слово многозначное. Здесь тексты вообще, в отличие от сочинений Жуанвиля, играют роль исключительно обслуживающую по отношению к миниатюрам. И мы видим, что эти тексты располагаются прямо внутри миниатюр, как бы поясняя то, что здесь изображено. Если мы уберем эти бандероли, или, выражаясь более технически, филактелии, подписи, надписи, сокращенные, цитаты из пророков, из Евангелий, из благочестивых текстов, изображения, в общем-то, почти что потеряют смысл.

Вот посмотрим здесь налево – слева перед нами древо Иессеево. Иессей – ветхозаветный персонаж, которому во сне приснилось дерево, и дерево это стало знаком спасения. Генеалогия такая: генеалогия царя Давида. Иессей – предок легендарного царя Израиля, а Иисус, как мы знаем, тоже называется сыном Давидовым, потомок царей Израиля и одновременно Сын Божий. Мы его видим, естественно, в середине. А ветви этого специфического дерева представляют собой дары Святого Духа – их, как не трудно догадаться, семь. И по сторонам, прямо внутри рамы, мы видим различных персонажей – как святых, так и пророков, которые тоже своими пророчествами поясняют, что, собственно, хотел сказать нам автор.

Мы не знаем, кто придумал эти миниатюры, они безымянны. Знаем, однако, мы можем констатировать, что богословская изобретательность его велика. Он читает тексты на латыни и старофранцузском в прозе и в поэзии нескольких размеров. Вот здесь вот справа мы видим аллегорическое изображение Vita mundi, то есть «жизнь в миру». Эта жизнь в миру, как не трудно догадаться, преисполнена разного рода опасностей под названием «пороков». Если жизнь наша здесь, это древо, на котором мы пребываем в верхней половине этой сферы, то внизу корни этого дерева – это сплошное безобразие, которое даже не хочется называть, так это все грустно.

Наверху, слева, мы видим, как кто-то играет на скрипочке, на дудочке, и скромный стишок, нам сверху идущий, говорит: «ну, конечно, о всякой ерунде ты думаешь, потому что голова у тебя пуста, душа твоя пуста» – Gaudes in vanis quia anima tua inanis. Ты радуешься всякой ерунде, потому что в душе пусто. Сейчас мы бы сказали «в голове», а тогда душа важнее. Поэтому не случайно справа лукавый, черненький такой, уже послал какую-то свою приспешницу с гробом в руках, чтобы унести нас куда подальше.

Совершенно очевидно, что это религиозная проповедь. Здесь же, рядышком, мы встретим хождение Павла по мукам адским, хорошо всем известное – видение, известное по «Божественной комедии». Но, на самом деле, «Божественная комедия» ¾ это поэтическая обработка традиционного жанра хождений, откровений в роде откровения апостола Павла. Когда он на седьмом небе оказался по пути в Дамаск, то дальше апокрифы фантазируют на тему того, что он там увидел. Хотя эти апокрифы не вошли в Священное Писание, сохранились сотни таких рукописей на десятке средневековых языков Востока и Запада. И перед нами текст там тоже этот есть в краткой редакции.

Но сами эти клеймы, напоминающие по форме всем уже хорошо известный, испытанный layout, облик морализованной Библии. И справа семь семерок (так называется эта миниатюра), где вы начинаете читать в середине разного рода моральные наставления, и они как бы раскручиваются по спирали. И когда вы прочтете всю эту страницу от начала до конца, где начало в центре, а конец на орбите, то вы станете благим христианином.

Миниатюры эти часто подражают монументальному искусству. Поэтому, заканчивая свою лекцию на законной параллели… Если слева вы видите трон премудрости, то есть это образ Девы Марии как трона премудрости, потому что она «вместила в себя невместимого Бога», говоря на языке литургики, она восседает на троне премудрости, и львы охраняют ее вместе со святыми от нападок врагов. И та же самая идея раскрывается на знаменитом портале Страсбургского собора, хотя оригинальные скульптуры находятся сейчас в музее – справа от этого фасада один из лучших музеев средневекового искусства в мире. Те же самые готические шпили.

И примерно в это же самое время… Я не утверждаю вовсе, что парижская рукопись скопирована со Страсбургского собора, потому что рукопись создана на севере Франции. Теоретически все это могло произойти, связи были достаточно надежными. Но важно подчеркнуть, что для понимания языка монументального искусства в средневековье очень важно смотреть и на искусство миниатюрное – казалось бы, на искусство книги. И наоборот: искусство книги во всем богатстве его содержания (вовсе не только художественного достоинства), раскрывается нам только в том случае, если мы одинаково внимательно смотрим на витражи и скульптурное убранство великих храмов.

Материалы
  • Воскобойников О.С. Тысячелетнее царство. Очерк христианской культуры Запада. 300–1300. М., 2015.
  • Kumler A. Translating Truth. Ambitious Images and Religious Knowledge in Late Medieval France and England. New Haven, London, 2013.
  • Schmitt J.-Cl. Le corps des images. Essais sur la culture visuelle au Moyen Âge. Paris, 2002.
  • Id. Du bon usage du «Credo» // Faire croire. Modalités de la diffusion et de la réception des messages religieux du XII au XV siècle. R., 1981. P. 337–361.
  • Id. Les images classificatrices // Bibliothèque de l’École des Chartes. Vol. 147. 1989. P. 311–340.
Галерея (23)
Читать следующую
5. Искусство при дворе императора
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше