1
/12
Как читать икону? Богословский и художественный язык иконы
Икона – это один из богословских языков Церкви, через который она исповедует свою веру.

Храм, книга, икона

Искусство иконы очень тесно связано с восточно-христианской традицией, с православной традицией, как мы привыкли называть. И хотя в определенный период это искусство было распространено по всей, можно сказать, христианской Ойкумене, но все-таки именно на христианском Востоке она набрала такую большую силу. И все основные споры вокруг иконы, все основные процессы, конечно, шли на христианском Востоке, в Византии и странах византийского ареала. И когда мы входим в православный храм, мы видим множество изображений. Действительно, православный храм, русский ли, греческий, сербский, отличается именно тем, что в нем много изображений. Мы видим изображения на иконостасе, особенно в русских храмах это высокий иконостас. Мы видим изображения на сводах, на стенах, на столбах, на аналое обязательно лежит икона. Казалось бы, такое огромное количество изображений – зачем оно?

Опять же дело в том, что искусство иконы – это не просто искусство, которое родилось для украшения храма, хотя, действительно, оно делает храм красивым. Искусство иконы – это, если хотите, такая мировоззренческая система, стержень восточно-христианского миропонимания и через икону человек в древности (а если понимает, о чем идет речь, то и сегодня) понимает смысл мироздания. Что я имею в виду? Храм ведь тоже называли иконой, иконой преображенного космоса. Храм называли образом мира, в котором мы видим Бога, мы видим святых, мы видим лики, т.е. это Космос, который на нас смотрит через лики Христа, святых, ангелов и т.д. Т.е. это населенный космос, это не такая огромная дыра. Сейчас, когда мы говорим о космосе, мы представляем себе какие-то безграничные пространства,  совершенно пустые и безжизненные. А тут космос, украшенный по-гречески вот этой красотой.

Но в то же время икона – это искусство, которое называли «Библией для неграмотных». Не в таком простом плане, что это азбука, какие-то основы веры, а действительно это та книга, которая рассказывает нам о мироздании. И поэтому книгу тоже воспринимали как храм, как космос, как космос смыслов. И храм, книга и икона – это те основополагающие вещи, которые в восточно-христианском менталитете взаимосвязаны. Поэтому икону мы можем понять, именно имея в виду вот эту взаимосвязь смыслов: храм является иконой космоса, в то же время он является такой книгой, которая нам рассказывает о мире, о создании мира, о спасении мира, о конце и начале его, о человеке.

Книга раскрывает нам то же самое, и это все соединяется вместе. Поэтому к иконе в древности люди тоже относились не как к картине или картинке, а как к некой книге, которая открывает нам вот это мироздание. Ее читали, как мы читаем сегодня книгу. Книга, собственно, не была доступна, а доступен был храм, доступны были иконы. И действительно, книга скорее звучала, книгу читали с амвона, Евангелие или любая другая книга Священного Писания – все это участвовало скорее как звучание, потому что это космос, населенный, звучащий и т.д. И вот из этого конгломерата смыслов мы сейчас и вычленим икону как то, что нам рассказывает о мире, о космосе, о Боге, о человеке, о спасении.

У нее есть определенный язык. Когда мы смотрим на иконописца, нам кажется, что это обычный художник, который просто пишет что-то другое. Ну, художник пишет пейзаж, портрет, натюрморт, еще что-то, а он пишет священные сюжеты и этим, собственно, отличается от художника. На самом деле нет. На самом деле создание иконы – это создание святыни, создание определенного художественно-богословского текста, который пишется по определенным правилам.

Иконописец как евангелист

Вот мы смотрим – художник пишет, реалист старается подчеркнуть какие-то сходства с натурой, экспрессионист выражает свои чувства или какие-то эмоции, символист будет вкладывать какие-то свои смыслы и т.д. И вообще художники часто говорят: «Я так вижу». Иконописец на это не имеет право. Искусство иконы сформировалось так, что оно является не произведением одного человека, а произведением Церкви, которая сформировала свой взгляд на мир, свой взгляд на космос, свой взгляд на Бога и человека, и икона – это один из богословских языков Церкви, через который Церковь исповедует свою веру, проповедует и являет миру весь тот комплекс знаний о мире, который есть прежде всего в Священном Писании и потом далее развивался в Священном Предании. Поэтому когда мы говорим об иконе, мы должны помнить, что иконописец не очень похож на художника, разве только тем, что он пользуется кистью и красками.

Он похож скорее на евангелиста. Потому что Евангелие было в свое время написано не как литературное произведение, не как художественное произведение четырех авторов, которые на один сюжет написали разные повествования. Когда писалось Евангелие, собственно, писалось очень много свидетельств о Христе. И церковь выбрала только четыре. Почему? Потому что именно эти четыре автора выразили то, что церковь несла миру, что церковь понимала под спасением, под священной историей, если хотите, она передавала образ Христа. Мы еще вернемся к тому, что Евангелия называли тоже иконой. Как я говорю, книга, икона и храм – это взаимозаменяемые понятия, взаимоперетекающие, как такая лента Мёбиуса. И потому иконописец скорее ближе к евангелисту: он передает, только не словами, а красками, то, что церковь выработала как свое учение, как свой взгляд на мир.

И действительно, если мы помыслим такую идеальную икону… Потому что когда говоришь слово «икона», люди представляют, что это что-то божественное, это о Боге. Так вот, как ни странно, икона Бога не изображает как такового. Наверное, «Белый квадрат» Малевича, известное произведение (у него, кроме «Черного квадрата», есть еще «Белый квадрат»), было бы идеальной иконой, которая могла бы быть иконой Бога – трансцендентного, непознаваемого, недосягаемого, о котором вторая заповедь Декалога говорит, что его невозможно изобразить. И как Евангелист Иоанн говорит, Бога никто не видел – это правда. Поэтому, как ни странно, как ни удивительно, икона не изображает Бога. Но она изображает божественный взгляд на мир, она изображает то, как видит Бог этот мир.

Образ боговоплощения

И я сказала, что икона – это некий такой момент, очень важный для восточно-христианского мировоззрения, потому что через икону понятно все мироздание. Сейчас объясню. Сам термин «икона», «эйкон» по-гречески, значит «образ». Иногда в словарях пишут «Икона – образ, портрет». Мы увидим, что это не портрет ни в коем случае. Икона – это действительно образ. Вот есть художественный образ, есть литературный образ – в этом смысле Евангелие тоже икона, есть архитектурный образ – в этом смысле храм тоже некий образ, и есть образ, в котором художественное и богословское очень сильно переплетено. И вот Бог, который не имеет образа, которого невозможно изобразить, творит мир, образуя все, давая всему образ… Даже само русское слово «образует» содержит этот корень – «образ». Т.е. икону Бога невозможно представить.

Но зато можно представить себе икону Сына Божия – второй ипостаси Троицы, Богочеловека Иисуса Христа, который явил нам невидимого Бога. Т.е. в образе Богочеловека мы единственно можем представить себе Бога. И вот это очень важная богословская предпосылка и дает нам понять, что такое икона. Икона как произведение искусства дает нам возможность прикоснуться к тайне боговоплощения. «Бога никогда никто не видел, – говорит Иоанн Богослов, – Единородный Сын, сущий в недре Отчем, он явил».

Вот эта сложная, казалось бы, такая вещь вдруг воплощается визуально в том, что Бог сходит на Землю, являет себя и, как говорит Иоанн Дамаскин, один из защитников иконопочитания, что «если невещественный стал веществом, если невидимый стал видимым, то мы можем его изображать». Вот в этом смысле Христос – единственная истинная икона. Т.е. опять же не в смысле художественном изображение, что изображение Христа, а сам Христос. Собственно говоря, апостол Павел его так и называет. В одном из посланий он говорит, что Христос есть образ Бога невидимого, и употребляет слово «эйкон» – «икона».

Итак, Бог невидимый являет миру себя. Величайшие пророки не могли увидеть Бога, в Ветхом Завете сказано, что увидевший Бога смертью да умрет, и величайшему из пророков Моисею было сказано: «Ты увидишь меня сзади». А вот Христос приходит на землю и говорит, что «видевший Меня видел Отца». В этом смысле единственной истинной иконой является сам Спаситель, сам Христос.

Человек как образ

Но в Писании слово «икона»… Священное Предание, часть которого – иконописание, очень укоренено в Священном Писании. Слово «икона» употреблено и по отношению к человеку. Вот такой маленький, рождающийся человек, беспомощный, беззащитный, оказывается, тоже является иконой Бога, иконой Христа. В первой же книга Священного Писания, Книге Бытия, так и сказано, что Бог создал человека по образу и подобию.

Правда, там есть такая одна маленькая как бы сложность, вернее, особенность, которую не все могут сразу увидеть. А святые отцы на ней строили целую христианскую антропологию. В 26-м стихе первой книги Бытия сказано, что Бог задумал человека по образу и подобию Своему. «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему (и) по подобию Нашему…» А в следующем, 27-м стихе, сказано: «И сотворил Бог человека по образу Своему». Т.е. задумал по образу и подобию, а создал по образу.

Опять же, в Септуагинте, т.е. в греческом переводе Священного Писания, которое было, кстати, переведено за три века до появления Христа, т.е. в III в. до н. э. в Александрии, переводчики взяли здесь именно слово «эйкон», т.е. человек тоже создан как икона. Но как потенциальная икона, потому что ему дан образ, а подобие задано. И вот это является как бы таким стержнем христианской антропологии. Отсюда понятие о святости как о том, что не просто человека делает лучше, умнее других и т.д., а то, что приближает человека к Богу, делает его подобным. Поэтому святых мы называем преподобными. Итак, Бог, не имеющий образа, приходит в мир, являя свой образ миру. Человек создан тоже как икона. Здесь как бы ступенечки такие икон.

Мир как икона

Мир тоже является некоторой иконой Бога. Но если Христос является единственной истинной иконой, где ничего не затемняется, мы приходим к истокам бытия через него, приходим к самому Отцу – «никто не приходит к Отцу, как только через меня», сказал Спаситель. Здесь мы предстоим самому, так сказать, Творцу в лице Спасителя. Если человек – это потенциальная икона, он еще должен как бы вскопать в себе этот образ, обрести его, совершенствовать до подобия, и он запрограммирован на вечность, то мир – это, конечно, относительная икона, которая не имеет измерения вечности. Это временно. Когда-то мир был создан, когда-то он будет разрушен, но тем не менее мир тоже отражает образ Творца.

Когда-то святые отцы говорили о том, что Бог дал человеку две книги – книгу Священного Писания и книгу природы. По Священному Писанию мы достигаем милости Бога, природа – книга творения – дает нам возможность прикоснуться к мудрости Творца. И когда-то, если опять же идти по библейской концепции мира, мир действительно отражал, как икона, величие Творца. Потом, после грехопадения, особенно сейчас, когда период у нас экологических катастроф, мир все меньше и меньше отражает этот Божий лик. Но тем не менее в природе мы тоже видим образ Творца, который творил этот мир совершенным, прекрасным и сам им любовался. Помните, в Книге Бытия сказано, что Бог на каждом этапе говорил, что мир прекрасен. «И увидел Бог, что хорошо весьма».

Окно к первоисточнику

И, собственно говоря, икона, как деятельность человека в этом мире, но в особом таком ракурсе, сакральном, как сакральное искусство… Вообще разделение мира на сакральное и профанное – это особая религиозная позиция – дает возможность сейчас отделить то, что не отражает Бога, и творить то, что отражает Бога. И икона как то, что направлено, действительно, на отражение вот этого первоначального замысла Бога о мире и о человеке. Она не показывает человека как такового, в его теперешнем виде. Она показывает человека так, как человек был задуман и как он, скажем, осуществился в том или ином конкретном святом. Или как он был явлен во Христе, или как он был явлен в Богородице, или как мир, который весь пронизан божественными светом, энергиями и т.д. Т.е. икона – это, как в древности говорили, окно в невидимый мир. Она дает нам возможность вернуться к первоисточнику, подняться по этим ступеням к первоисточнику, к тому, кто не имеет образа, но дает всему вот этот истинный образ.

Т.е. икону нельзя рассматривать просто как произведение человеческого искусства. Хотя, конечно, она искусство. Но, как говорил Павел Флоренский, она иногда больше искусство, иногда меньше искусство. Какая-нибудь деревенская икона, которая не представляет собой никакой эстетической и исторической особенной ценности, может возвести нас на эти высоты. Или, наоборот, очень искусно написанный образ будет, как говорил замечательный духовный писатель Сергей Иосифович Фудель, ложным окном, т.е. тем окном, которое не пропускает этот божественный свет.

Когда-то, конечно, вся деятельность человека, согласно Библии, была иконичной, т.е. вся деятельность человека должна была проявлять божественную славу творения, которое прекрасно, оно должно было поддерживаться человеком, вот образ рая – это все мы знаем по Священному Писанию. Но после грехопадения, действительно, понадобилось отдельно выделать так называемую сакральную тему, сакральные пространства, locus sacra, храмы строить – отдельные помещения, где бог пребывает. И возникает сакральное искусство как то, через что мы смотрим на Бога и через что мы постигаем его замысел.

Это все может современному человеку показаться немножко сложным, потому что ну как сегодня человек воспринимает икону? Скорее как да, сакральное, конечно, сакральный предмет, некий объект для молитвы и т.д. Но если мы не понимаем всего того, что стоит за иконой, мы не поймем, для чего икона существует и сколько в ней заложено замыслов, смыслов и т.д. Икона, как говорил Иоанн Дамаскин, есть видимый образ невидимого, данный нам ради слабости понимания нашего.

Канон как язык иконы

Т.е. то, что мы физическими глазами не можем увидеть, являет нам икона. Для этого церковь формировала особый язык – язык иконы, который мы сегодня называем каноном. Слово «канон» греческого происхождения, оно значит некое правило. Изначально это была мера длины, т.е. мера, которой отмеряется какое-то пространство. И действительно, существуют каноны иконы. Они нигде не прописаны, но в практике иконописцев они передаются от учителя к ученику и являются таким действительно мерилом, неким стержнем. Это не рамки, которые сдерживают иконописца.

Иногда современные художники воспринимают каноны, как некие жесткие рамки, за которые невозможно выходить. Это неправильно. Канон – это некий стержень, который позволяет с изменением понятия о красоте, а оно меняется в течение веков, свидетельствовать об истине. Потому что икона, как я уже сказала, это не произведение отдельного человека, хотя он ее воплощает как художник. Но, как говорит VII Вселенский собор, творцы иконы – это святые отца, а художнику надлежит исполнение. Это не значит, что он такой безгласный исполнитель, но он выражает общую точку зрения, общее мировоззренческое содержание он должен вложить и упаковать в эстетические формы.

От фаюмского портрета к иконам мучеников

Что касается форм. Вот перед нами фаюмский портрет. Это часто называют протоиконой. Откуда вообще форма иконы взялась? Мы в первых веках не находим этого, не сразу сформировалась икона. За икону еще церковь боролась, и очень важно, что эта борьба закончилась все-таки в пользу иконы. Очень многие были против того, потому что в этом видели возврат к языческому искусству. Действительно, фаюмский портрет, т.е. погребальный портрет поздней античной эпохи, дал эстетическую форму иконы. Потому что это были портреты, которые или возлагались на саркофаги умерших, или даже вмуровывали в мумии. Т.е. это портрет, который нам сохраняет образ ушедшего человека, как вот сегодня, скажем, фотография любимого умершего сохраняет для нас его черты. Его нет, но память его с нами. Но церковь, взяв эту форму, наделила икону совершенно другим содержанием, потому что погребальный портрет – он о смерти в попытке преодоления любовью, памятью и т.д. А икона – она о жизни.

Возможно, даже первые иконы появлялись именно мучеников, чтобы засвидетельствовать, что умерший человек – он вот здесь, с нами. Мы его не видим (опять видимый образ невидимого, да?), но он здесь, с нами, потому что он жив в вечности, потому что он последовал в воскресение за Христом. И доска, техника энкаустики – это восковые краски – все действительно было заимствовано от этого древнего позднеримского погребального портрета, который мы называем фаюмским. Даже золото, которое употребляли в виде нимба или в виде фона – это все воспринято было христианами первых веков.

Но, повторяю, содержание было абсолютно другим. Вот даже на этой иконе VI в. «Христос и святой Мина» мы видим, как мученик епископ Мина стоит рядом с Христом, и Христос его обнимает за плечо. Т.е. вот такой жест, который потом уйдет еще, это стадия формирования канона, какие-то вещи еще свободны, не выверены, но тем не менее вот здесь как раз очень характерный такой жест, где видно, что святой Мина там, где Христос, он рядом с Христом. Эту икону еще часто называют «Христос и его друг», т.е. святой – это друг Христа, святы те, кто последовал за Христом в смерть и наследовали жизнь вечную. И икона как раз это и выявляет. Во всяком случае, ранние иконы на это были действительно настроены. Т.е. икона – это явление иного мира.

Она действительно являет, не столько изображает, сколько являет. Потому что она не является, скажем, иллюстрацией Священного Писания, скорее она – параллельное свидетельство. Если Священное Писание, как я уже сказала, называли «словесной иконой», т.е. оно излагает историю спасения через слово, то икона являет ту же историю спасения, благую весть, если хотите, через образ. И в этом смысле действительно икона ближе к книге, чем к картине.

Принцип свитка

Если мы помним, в древности книги имели форму свитка. Так вот, пространство иконы и изображение иконное развивается тоже по принципу свитка. Оно может быть свернуто до единого лика, как мы видим, например, на иконе Спаса Нерукотворного. Здесь ничего не изображено. Здесь практически, кроме лика, нимба и креста внутри нимба… Ну, здесь еще были, мало сейчас заметны, почти утрачены буквы. Я сейчас о буквах особенно скажу. В общем, ничего не изображено. С точки зрения изобразительного искусства здесь minimum minimorum.

Но с точки зрения благой вести, с точки зрения богословия здесь огромная глубина, потому что здесь явлен лик невидимого Бога, ставшего видимым в боговоплощении. Вообще тайна боговоплощения – это и есть ключ к иконе. И икона нам раскрывает тайну боговоплощения. Что мы здесь видим? На охристой, а возможно, первоначально золотой поверхности иконы… Многие иконы писались именно на золоте, золото как образ транцендентного, образ Царства Небесного, это цвет и свет одновременно. На поверхности иконы возникает лик. Из вечности к нам приходит Христос и являет нам свой лик. Как говорил Иоанн Дамаскин, «я увидел человеческий лик Бога, и душа моя была спасена».

Но здесь есть еще круг. Круг – образ вечности, образ сияния, славы. Т.е. из вечности приходит Христос на Землю. Вот это сияние славы в его волосах отражается, в этом ассисте, т.е. человеческий лик, а вот это божественное, которое неизобразимо, выражается в символах золотого сияния. И крест внутри нимба – он приходит ради жертвы, а жертва эта спасительная совершилась на кресте. Вот из такого минимального изображения выводится практически полностью богословие христианского спасения. Евангелие, т.е. «Благая Весть». Каждая икона – это благая весть, но только переданная не словесно, а в символах и красках.

Разворачивая свиток: лик

Если мы говорим о происхождении этого образа, то, конечно, мы вспоминаем само название этого образа. «Нерукотворный образ», «Нерукотворный Спас» возвращает нас к некому первому образу, который, действительно, нерукотворный был и дан был не человеческой рукой. Сегодня это туринская плащаница, где действительно не красками, а таинственным, непонятным образом, по версии исследователей – возможно, в момент воскресения, в момент сильного излучения запечатлелся лик, и не только лик, но все тело Христа.

Я сейчас говорю это так, хотя есть разные точки зрения на плащаницу. Но тем не менее мы имеем такое действительно нерукотворное изображение, где мы видим не только лик, а изображение человеческого тела спереди и сзади, как, собственно, иудеи погребали, положив на один конец ткани тело и накрыв его другим концом. И здесь мы видим все следы – и бичевания, и распятия, тернового венца и т.д. Неслучайно плащаницу называют «пятым Евангелием», потому что действительно по ней можно сравнить и изучить все те страсти и страдания, которые претерпел Христос. И каким-то образом в памяти церкви сохранилось, что где-то на ткани, на этой или на другой, потому что возникали разные версии таких преданий, отразился лик Христа.

Есть два предания. Есть предание о царе Авгаре, которое было распространено на христианском Востоке: царь Авгарь был болен и послал слугу своего ко Христу, чтобы тот пришел и исцелил его. Но Спаситель не мог пойти, оставив свое служение в Палестине. Он попросил чистое полотенце, взял чистой воды, умыл свое лицо, вытер этим полотенцем, и на этом полотенце нерукотворно отразился его лик. Эта ткань была отнесена в Эдессу, где правил царь Авгарь, и царь был исцелен, приложившись к этой святыне.

На христианском Западе существовала другая легенда о праведной женщине Веронике, которая утерла своим платком страдающий лик Спасителя, когда он шел на Голгофу, и на ее платке отразился его лик.

Так или иначе, оба предания восходят к той ткани, которую мы сегодня называем туринской плащаницей. Но даже если существовали другие образы, а сегодня почитаются по всему миру много так называемых нерукотворных образов, так или иначе все равно вот эта возможность того, что когда-то нерукотворно создалась икона – это предание, эта память церкви всегда жила, и она отражается в любой иконе. Потому что икона считается не только произведением человеческих рук, потому что изображает то, что не изобразимо, то, что не всегда можно увидеть.

Это, как говорил тот же апостол Павел, которого я неоднократно цитировала: «Не видел того глаз, не слышало ухо, не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог для любящих его». Т.е. икона изображает нам то, что в принципе трудно изобразимо, трудно увидеть, даже почти невозможно. Это как в детской сказке: поди туда, не знаю куда, принеси то – не знаю что. И тем не менее в ней есть историческая основа, вот как говорила, что если Христос воплотился, то мы его можем изобразить. Но поскольку во Христе есть изобразимое и неизобразимое, и в мире есть видимое и невидимое, и в человеке есть постигаемое и непостигаемое, и Бог тоже и открылся, и является тайной, то вот это все в иконе переплетается.

Собственно говоря, восточнохристианское богословие ведь и делит богословие на катафатическое и апофатическое. Катафатическое определяет Бога и все такие трансцендентные явления, ну, в основном Бога, через какие-то определения: Бог есть Любовь, Бог – Творец, Бог – Создатель мира и т.д. – и оставляет тайну и область молчания, когда мы ничего о Боге не можем сказать, потому что Бог непознаваем. И вот удивительным образом икона соединяет в себе катафатическое и апофатическое.

Разворачивая свиток: поясная икона

Мы уже сказали, что икона, вообще иконное пространство, иконное изображение пишется по принципу свитка. Давайте попробуем разворачивать этот свиток. Мы видели икону, где только один лик. Вот сейчас мы разворачиваем этот свиток и видим изображение Христа уже поясное, где полуфигура Христа, где не только лик, но и благословляющий жест и Евангелие, и здесь уже как бы вот эта благая весть более пространно передается.

Она передается через образ Богочеловека – это подчеркивается одеждами Христа, здесь уже есть одежда. Традиционная одежда Христа красного и синего цвета. В иконе все цвета подчинены символике, и эта символика не произвольная. В Новое время представители символизма очень часто выдумывали свой язык символов. А это символика, которая происходит из понимания и толкования Священного Писания. Во Христе две природы. Собственно говоря, икона и формировалась в то время, когда формировались догматы. И вот учение о двух природах, божественной и человеческой, которые существуют во Христе неслиянно и нераздельно, дало возможность вот так передавать образ Христа в иконе, что видимое и невидимое, божественное и человеческое в нем соединяются.

Т.е. Христос изображается по человеческому естеству, но поскольку божественное естество неотделимо, мы не можем разделить их, то, предстоя человеческому образу Спасителя, мы предстоим и его божественному образу. И поэтому одежды двух цветов, красного и синего. Красный цвет – это земное, образ крови, образ царства, образ человеческого в Спасителе, и синий плащ – это образ его божественного. Ну, если исторически рассматривать, то иконографические одежды Христа происходят от императорских одежд. Нижняя – хитон Христа – он не просто красного цвета, а цвет такой ближе к бордовому, который правильно называют пурпуром. Это императорские одежды с золотым клавом. Ну, поскольку Христос – Царь, Царь царей, царь по преимуществу, Царь Небесный, то его облекали в императорские одежды. Но потом это императорское переосмысливалось в то, что эти одежды передают его божественное происхождение.

Жест. Жест очень важен в иконе. Посмотрите, в иконе почти никогда мы не увидим эмоций на ликах. Лики, будь то Христа, Богородицы, святых, они всегда такие надэмоциональные, спокойные, такие углубленно-спокойные. Иногда, конечно, бывает лик Христа строгий в определенные эпохи, но чаще всего, конечно, классическая эпоха – это такое как бы надмирное спокойствие. А как раз жест очень часто изображался с подтекстом эмоциональным или информативным. Вот в данном случае Христос – он тот, кто приносит благословение Отца, поэтому жест благословения, и приносит учение свое, Евангелие – поэтому он держит в руках книгу.

Я обещала сказать о надписи. Всякая икона обязательно надписывается. Когда-то (до XVII в.) не было молитвы, которая освящала иконы, которая делала несвященный предмет, профанный, священным, как сегодня понимается акт освящения иконы. В древности освящалась икона именем. Надписание имени и закрепляло за иконой право называться иконой Христа, до этого это не икона, а просто некое изображение. Надписание иконы было очень важным делом, имя именно освящало икону.

Идемте дальше. Если снова вернуться к лику, то мы всегда видим, особенно на древних иконах, очень распахнутые глаза. До этого мы видели образы Спасителя, сейчас мы видим образ ангела, но действительно на древних иконах мы видим всегда огромные глаза, потому что в иконе главное – это лик. Сколько бы мы ни смотрели на иконы, изображающие ли только лик, или поясные, или ростовые мы будем видеть, но главное в иконе – это лик. Лик дает возможность соприкоснуться именно в общении с иконой. Ведь икона пишется для молитвы. Икона ставит нас лицом к лицу с невидимым миром, миром Бога, святых, ангелов. Она не изображает этот мир, она изображает мир, который не видим глазами, но который через икону становится видимым. И вот это предстояние лицом к лицу дает возможность и человеку обрести свое лицо, потому что свое лицо человек обретает только перед лицом Бога.

Есть замечательный роман по этому поводу, написанный К.С. Льюисом, «Пока мы лиц не обрели»[i], вот там это очень удивительно через художественную форму, через словесную, через литературную как раз описано.

В древности даже разделяли написание иконы на лично́е и доличное. Потому что главное в иконе – это лики. А на лике самое главное – глаза. Мы и сами часто говорим: «глаза – зеркало души», такая пословица есть. И в Евангелии Христос говорит, что светильник для тела – око, «если око твое светло, то все тело твое будет чисто». Т.е. особое отношение всегда было к глазам, к взгляду и т.д.

И если мы посмотрим на древние иконы, то увидим, что у них действительно глаза всегда очень преувеличены. И лики всегда повернуты к нам. Чуть-чуть, может быть, вот как на предыдущей иконе, некоторый поворот – это потому что часть деисуса, часть такого триптиха, где в центре был Христос, а с двух сторон ангелы. Да, если в центре Христос, святые чуть-чуть к нему поворачиваются, но так, чтобы лик был виден и молящемуся, предстоящему перед иконой.

Мы редко увидим профильные изображения в иконах – это или отрицательные персонажи, например поцелуй Иуды при взятии под стражу Христа, образ предательства, или какие-то персонажи в групповых, огромных, многонаселенных, что называется, иконах, где какие-то персонажи, которые для нас в данный момент не важны: женщина, омывающая Младенца Христа в «Рождестве» и т.д. А главные лица икон всегда повернуты к нам лицом. Иконы ставят нас лицом к лицу перед вечностью, лицом к лицу вот с этим населенным святыми космосом.

Если опять же вернуться к жесту, то мы увидим, что очень важен и жест, и атрибут, который держит в руках святой. Вот перед нами замечательная икона XII в. «Святой Георгий». Мы видим опять же символический красный плащ – я говорила, что цвет в иконе всегда символическое обозначение, Георгий мученик, поэтому плащ цвета крови говорит о его мученичестве, – и как воин, он держит в руках копье и меч. Ну, копье и меч опущены. Он был военачальником в армии Диоклетиана, но отказался поднимать оружие на своих единоверцев и сам был замучен. И золотой фон опять же, вот мы видели в других иконах, он говорит о том, что Георгий пребывает в вечности, в этом Царстве, где он уже увенчан венцом. Иногда даже на некоторых иконах ангелы сверху слетают с таким венцом.

Разворачивая свиток: ростовая икона

Дальше разворачивая свиток иконы, мы приходим к изображению ростовому. Вот ростовая икона, в данном случае это образ Богоматери Ярославской, Оранта она называется, где вот этот удивительный жест молитвы, как чаша, вмещает в себя Христа, расположенного у нее на груди. И здесь мы видим, как особенно икона изображает тело. Мы не видим тяжести этого тела. Мы видим красоту пропорций. В древних иконах такое было, вытянутые тела, и они все наполнены светом.

Для контраста вспомним другое отношение к телу. Ведь христианское искусство начало формироваться – тогда еще не было, конечно, икон – в поздней античности. Вообще христианское учение возникает в поздней античности. И античность давала свое понимание тела. Вот Ника Самофракийская, например. Это прекрасное тело. Нам даже не мешает воспринимать эту красоту то, что у Ники нет головы и нет рук. Но есть прекрасное тело. В здоровом теле – здоровый дух, мы помним это.

Но, правда, поздняя античность давала и другие варианты, наоборот, отвержения тела. Киники, стоики говорили о том, что тело – это темница для души и душа рвется из тела, как птица из клетки.

Вот между культом тела и отвержением тела пролегает то, что апостол Павел назвал бы «царским путем», и то, как он сформулировал христианское отношение к телу. Что тело – это храм Святого Духа, это то, что не само по себе ценно, а ценно своим содержанием. Правда, в другом месте он говорит, что «свое сокровище мы носим в хрупких сосудах». Вот эта хрупкость этого сосуда и одновременно драгоценность его содержания – вот это мы видим в иконе. Святые почти парят, они не ступают на эту землю тяжестью своей походки. Они почти парят. Часто, как на этой иконе, где вот такие священнические полиставрии, одежды, где много крестов, почти прозрачными, воздушными делают эти тела. И, действительно, тело в иконе изображается вот таким образом.

Икона и портрет

Если мы говорим, что икона – не портрет, давайте сравним с портретом. Самый знаменитый, хрестоматийный портрет Пушкина – это портрет, написанный Орестом Кипренским. Идеальный поэт, рядом муза, вот замечательный образ. Но сам Пушкин, если вы помните, очень иронично относился к этому портрету. Он говорил: «Себя как в зеркале я вижу, но это зеркало мне льстит». Да, портрет тоже не всегда отражает точно образ человека.

Он дает скорее некоторую маску, как, например, маску дает очень часто современное искусство, или искусство авангарда. Икона – это не живопись. Во-первых, у живописи всегда такая четко авторская позиция, живопись дает свое понимание и т.д.

А икона дает возможность увидеть человека как вместилище духа, как то, что в нем видит Бог. У него есть лик. Не лицо, заметьте, не личина, а лик. Отец Павел Флоренский различал эти вещи – лик, лицо и личину. Лицо – это физическое состояние человека, то, как мы выглядим сегодня в зависимости от нашего состояния, возраста, настроения и т.д. Личина – то, что мы надеваем на себя, как мы хотим себя видеть или как видит нас, скажем, другой человек или общество. А лик – это то, как видит человека Христос. И вот лики, а лики часто пронизаны светом в иконах, дают возможность увидеть вот это духовное состояние человека, вот то процветшее состояние, просветленное, преображенное.

Икона и религиозная картина

Еще одна дефиниция очень для нас важна: икона – это не религиозная картина. То, что это не портрет, мы поняли. И не картина символическая или где трансформация какая-то физического идет, преображение. Достаточно сравнить два распятия. Это «Распятие» Эль Греко (я не беру сейчас распятия, скажем, с повышенной, гипертрофированной телесностью для слишком большого контраста, какого-нибудь Рубенса и т.д.) Эль Греко, человек, который изначально, в общем, начинал даже как иконописец. И мы сравним это с распятием, например, Дионисия. У Эль Греко все очень точно привязано к Евангелию. «Тьма пала с часа шестого до часа девятого» — и мы действительно видим темный фон. Мы видим даже плачущих ангелов, т.е. видимое невидимое здесь тоже присутствует. Мы видим здесь кульминацию, напряжение нервов Христа на кресте, видим эту льющуюся кровь, видим умирающее, агонизирующее тело, которое действительно умирает на кресте. Вот это точка, кульминация – плач Богородицы, удивление совершенно застывшего Иоанна, любимого ученика…

И другое совершенно понятие о крестной смерти, другое представление, другое явление у Дионисия. У Дионисия смерть на кресте – это не последняя точка. Это предвестие воскресения, поэтому золотой фон, поэтому нет напряжения в теле, а есть вот эти объятия любви, которые буквально закрывают крест, – руки, раскинутые в объятиях любви. Да, здесь тоже плачущие ангелы, здесь тоже поникший Иоанн Богослов, тоже плачущая Богородица, по крайней мере скорбящая, и образ тьмы и смерти под крестом, где могила Адама (мы видим кости и череп первого человека, Адама, который, собственно говоря, и вверг человечество в смерть. Но есть победа креста: «Крестом радость прииде всему миру», поет церковь, и это именно изображает распятие. И свет воскресения, который сияет уже в иконе «Распятие», свет преображения, который видели на Фаворе ученики – вот это является главным в иконе.

Свет в иконе

В иконе свет – самое главное, он лепит форму, он дает содержание, он выстраивает всю драматургию. Вот если мы приглядимся к ликам, особенно в классической такой, византийской, ну, и древнерусской иконописи, то мы увидим, что в иконе источник света внутри человека. Не снаружи – поэтому нет теней, которые отбрасывали бы тела, нет светотени в ликах, а есть лики, сияющие, как лампады, лики, сияющие, как светильники.

Это вот свет воскресения, свет преображения. И, собственно, пространство иконы тоже строится этим светом. Тут нет внутренней глубины. Я сейчас, может быть, не буду останавливаться на таком термине, как обратная перспектива, это сложная тема, но здесь скорее перспектива вечности, перспектива другая. Обратная она не потому, что она геометрически строится по-другому, – она другая. И вот, например, в иконе «Преображение» Феофана Грека мы видим пространство, которое выходит на нас. Оно из вечности выходит на нас. В то же время оно развивается как свиток, раскрывающийся во времени, потому что группа Христа с учениками восходит на гору, потом Христос на горе и преображается перед учениками, ученики падают на лица свои, и дальше Христос сходит с горы.

Обобщая на примере иконы Рождества

И в конце, может быть, чтобы соединить эти все моменты, о которых я сказала, я покажу только одну икону – икону Рождества, где все эти моменты сходятся. Что мы здесь видим в центре? Мы видим в центре Богородицу, лежащую на красном ложе – опять же красном, потому что здесь радость Рождества и одновременно благая весть о том, что Христос рождается для крестной жертвы. Здесь мы видим одновременно собранные разновременные и разнопространственные планы – здесь и волхвы скачут, указывая на звезду, и ангелы благовествуют пастухам, и женщина омывает Младенца, и пастух, разговаривающий с Иосифом, – все это на периферии. А в центре, как в центре мира, вокруг которого, как Солнца, восходящего солнца правды, вокруг вращаются планеты, лежит Младенец в белых младенческих пеленах, положенный в ясли, в пещеру.

Но если мы приглядимся, то увидим (это особенно подчеркивается в русских иконах): Младенец в яслях лежит, как будто в гробу. Дело в том, что этот свиток иконы раскручивается не только в пространстве, но и во времени. Здесь показано начало земной жизни Христа – вот он только родился, и Божья Матерь положила его в ясли. Но она от него отвернулась, потому что она видит, как дальше разворачиваются события, потому что младенческие пелены Христа прообразуют погребальные его пелены уже в конце земного пути, когда, снявши с креста, его положат в такую же пещеру, как пещера Рождества, положат в пещеру Гроба Господня.

Но икона не была бы иконой, если бы здесь не было вести о воскресении. Наклонившиеся над этой пещерой ангелы символизируют уже того ангела, который будет сидеть у гроба, когда гроб будет пуст, и указывать женам-мироносицам, что Христа нет во гробе, а он воскрес. Вот каждая икона – это действительно такая благая весть, разворачивающаяся через эти символы, знаки, цветовые сочетания, через то, что называется каноном.

Если мы сравним разные иконы Рождества, они будут написаны чуть-чуть по-разному, каждый иконописец вносил что-то свое. Но вот этот стержень, то, что мы называем каноном, это богословское содержание – оно всегда будет одним и тем же. В этом смысле икона, конечно, с одной стороны, консервативное очень, раз и навсегда сформированное искусство, оно развивается в определенном таком русле. А с другой стороны, оно очень интересно развивается художественно, потому что внутри этого канона иконописцы развивали очень разные интерпретации. И в этом смысле даже если вы положите рядом десять икон Рождества, вы увидите эту благую весть, поданную абсолютно с разных сторон. Вот как кристалл – с каждой стороны он сияет своим светом. Вот этим интересны иконы. С одной стороны, она, раз сформировавшись, дает такой действительно консервативный вариант искусства, а с другой стороны, она невероятно интересна, потому что как текст она читается по своим нюансам, деталям, которые не сразу, может быть, видны, когда человек не знает этого языка. Ну, я надеюсь, что из того, что я рассказала, какие-то ключевые моменты этого языка будут теперь вам понятны.

 

[i] Первое издание – C.S. Lewis. Till We Have Faces: A Myth Retold.1956. – Прим. ред.

Материалы
  • Алексеев С. Энциклопедия православной иконы. Основы богословия иконы. СПб., 2001.
  • Бобров Ю. Г. Основы иконографии древнерусской живописи. СПб., 1995.
  • Бычков С.С. Феномен иконы. М., 2009.
  • Трубецкой Е. Н. Три очерка о русской иконе. Пг. 1915, переиздание: М., 1991
  • Языкова И. К. Со-творение образа. Богословие иконы. М., 2012.
Галерея (45)
Читать следующую
2. От катакомб до первых храмов
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше