3
/15
Загадки «Двойника»
Истолкование ранней повести Ф.М. Достоевского «Двойник».

«Я вызываю всех на бой»

Одно из самых загадочных произведений Достоевского, повесть «Двойник», в первом журнальном варианте имела подзаголовок «Приключения господина Голядкина», а в следующем издании Достоевский поменял подзаголовок, и это уже называлось «Петербургская поэма». До сих пор об этой вещи спорят, написаны горы литературы. Спорят о самом смысле произведения.

Постараемся разобраться, где собака зарыта в этой маленькой повести Достоевского. Достоевский взялся писать ее сразу после «Бедных людей». Буквально закончив одно произведение, сел за другое, но к читателю, что интересно, «Бедные люди» и «Двойник» пришли почти одновременно, разница была всего в две недели. В «Петербургском сборнике» в январе 1846 года вышли «Бедные люди», а потом в журнале «Отечественные записки» 1 февраля вышел «Двойник».

Достоевский начал работу над этой повестью в Ревеле (сейчас это Таллинн), в городе, который можно считать местом рождения «Двойника». Когда работа приближалась к концу, он написал брату: «Это будет мой шедевр». Достоевский потом читал эту повесть в кружке Белинского. Эту повесть слушал Тургенев. Все были в восхищении. Белинский говорил, что это даже сильнее, чем «Бедные люди». Другие говорили, что это, может быть, посильнее «Мертвых душ» Гоголя, а «Мертвые души» были все-таки основным шедевром того времени.

Но потом вдруг все изменилось, когда повесть была напечатана произошел какой-то слом. Изменил свое отношение Белинский, он счел это произведение неудачей Достоевского. В какой-то мере и сам Федор Михайлович поддался на эти разговоры, упал духом и тоже стал считать, что повесть ему не удалась. Но вот что интересно: выйдя с каторги, Достоевский обращается снова к «Двойнику». Вот, скажем, «Неточка Незванова» была не закончена, было бы гораздо логичнее ему вернуться и дописать «Неточку Незванову». Нет, он ее бросил, но зато вернулся к «Двойнику», пытался его исправить, дописать и доказать всем, что это вещь стоящая.

Вот пишет он брату уже после каторги: «Это исправление … будет стоить нового романа. Они увидят наконец [они — то есть вот те, кто не оценил], они увидят наконец, что такое «Двойник»!.. Одним словом, я вызываю всех на бой». Ну, это очень характерно для Достоевского: «Вызываю всех на бой». И опять же брату пишет: «Зачем мне терять превосходную идею, величайший тип по своей социальной важности, который я первый открыл и которого я был провозвестником». А это уже 1859 год. Чем все кончилось? Достоевский так и не завершил переделку «приключений» в «поэму». Он кое-что поправил, довольно много исправил, и мы сейчас «Двойник» имеем в двух вариантах: как он сначала вышел в журнале и как был напечатан в начале 1860-х годов.

Интересно, что Достоевский вернется к разговору о «Двойнике» еще раз через 30 лет после того, как он появился. В «Дневнике писателя» 1877 года он так говорит об этом произведении: «Повесть эта мне положительно не удалась, но идея ее была довольно светлая, и серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил». Это сказано, когда написаны  «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток». И накануне «Братьев Карамазовых» он сообщает брату, что никогда ничего серьезнее этой идеи не проводил! Вот одна из больших загадок, над которой бьется современная филология и бились критики XIX и XX века: смысл «Двойника».

После Гофмана и Гоголя

Сама тема двойничества не новая в литературе. В первую очередь приходит на память Гофман. В нескольких произведениях у него есть герои-двойники. Это роман «Эликсиры сатаны», это новеллы «Крошка Цахес», «Двойники», некоторые другие произведения. Гофмановская романтическая тема раздвоения человека пришла и в русскую литературу. Антоний Погорельский в 1828 году выпустил книгу «Двойник, или мои вечера в Малороссии». О двойничестве пишет и Вельтман. Что же нового внес Достоевский в эту гофмановскую тему?

Герой Достоевского — сумасшедший. Описывается процесс безумия, схождения с ума, что тоже не ново, на память прежде всего приходят «Записки сумасшедшего» Гоголя, и во многом Достоевский ориентируется на это произведение. На какой почве сходит с ума герой Достоевского? Примерно на той же, что и герой Гоголя. Гоголевский Поприщин, — тоже титулярный советник, как и Голядкин, он влюбляется в генеральскую дочь. Есть такой городской романс: «Он был титулярный советник, она — генеральская дочь». Так вот, нашему титулярному советнику непонятно, почему предпочтение отдано не ему, а другому человеку, у которого чин повыше: «Чем он лучше меня? Что у него, два носа, что ли? Такой же человек, как и я. Так почему он камер-юнкер, а я — нет?». Этот вопрос о царящей несправедливости его очень беспокоит, а в конечном счете приводит на грань безумия: «А почему я не испанский король? Почему бы мне не быть испанским королем?». Встает проблема самоидентификации личности, установления своего места в этом мире. Это и социальная проблема, это, конечно, и психологическая проблема.

У Достоевского в «Бедных людях» Макар Алексеевич Девушкин вопрошает Вареньку: «Почему другим все, а вам — ничего? Почему такая несправедливость, кто ее учинил?» Вот эта мысль о несправедливом устройстве мира и является причиной сумасшествия и Поприщина и Голядкина. Тут Достоевский идет вслед за Гоголем.

Ветошка с амбицией

Давайте присмотримся, кто же такой господин Голядкин и чем он отличается, скажем, от Макара Алексеевича Девушкина. На первых страницах описано утро титулярного советника Якова Петровича Голядкина. Сразу надо сказать, что титулярный советник — это не такой уж и маленький чин. Это примерно соответствует в армии чину капитана, то есть он не на самой низкой ступени находится, но и не на высокой. Он помощник столоначальника, а значит, не переписчик, как предыдущий герой Достоевского. Он уже сочиняет бумаги, он небольшой, но начальник. И не такой уж и бедный. Напоминаю, как Макару Алексеевичу 100 рублей дает его превосходительство, для него это громадная сумма, а вот в начале повести «Двойник» Голядкин пересчитывает свои средства — у него оказывается 750 рублей. Это не такая уж и маленькая сумма, сумма, которая, как говорит сам герой, далеко может повести. Она его и повела далеко, слишком даже далеко.

У него своя квартира! Макар Алексеевич Девушкин снимает, как вы помните, уголок на кухне, а у Голядкина своя, не нанятая квартира. У него свой лакей Петрушка. У него новехонький вицмундир, новые сапоги, шинель — не как у Девушкина или, скажем, гоголевского героя, у него шинель с енотовым воротником. То есть он, в общем-то, человек, который не бедствует. Его к бедным людям нельзя отнести.

Тогда в чем же беда господина Голядкина? Мы видим в начале повести, как он куда-то собирается, к какому-то очень важному событию готовится. Ему приносят новые сапоги, новую жилетку. Петрушка напяливает ливрею с чужого плеча. Подъезжает нанятая на один день карета. Зачем ему карета, притом с гербами, напрокат? Мы понимаем, что герой наш собирается на какое-то предприятие, и дальше происходят еще более странные вещи.

Он заезжает в Гостиный двор. Зачем-то оценивает серебряные и золотые изделия. Сторговывает обеденный чайный сервиз на 1500 рублей, то есть ровно вдвое дороже, чем у него есть денег. Затем торгуется и заказывает мёбели (как тогда говорили) на шесть комнат. У него всего одна комната, а он мёбель заказывает на шесть! Затем он присматривает затейливый дамский туалет в последнем вкусе моды. Зачем ему, холостяку, дамский туалет?

Зачем господин Голядкин все это проделывает? Он, судя по всему, хочет показаться чуточку повыше, чем он есть на самом деле. Сервиз зашкаливает вдвое, мебель — вшестеро, тут какая-то игра на повышение, когда человек, как бы сейчас сказали, позиционирует себя на более высоком месте в жизненной иерархии.

Ну и наконец, он едет в нелепой карете по Петербургу. Ему это доставляет удовольствие, быстро сменяемое страхом. Навстречу попадается его начальник, который страшно удивлен, видя господина Голядкина в громоздкой карете, и вот тут очень интересный эпизод. Голядкин прячется в угол кареты и говорит: «Это не я. Это не я, это другой». Здесь уже начинается раздвоение, «другой» — тот, кого он играет, на чьем месте он хотел бы оказаться.

Но куда же едет господин Голядкин? Он устремился на бал к господину Берендееву. (Интересные имена: голядь и берендеи — это, по русским летописям, племена, жившие когда-то на русской земле). Голядкин едет к господину Берендееву на бал в честь дня рождения его дочери, Клары Олсуфьевны. На бал его никто не приглашал. Более того, он здесь персона нон грата. Он, видимо, в свое время набедокурил и отрешен от дома, но тем не менее едет. С какой целью? Опять-таки, видимо, хочет доказать и другим, и самому себе, что он — не такой уж и мелкий человек.

И вот что интересно. У господина Голядкина очень часто в его рассуждениях возникает слово «ветошка», от «ветошь», и он многократно говорит, и сам себя убеждает в том, что не позволит «затереть себя, как ветошку, об которую грязные сапоги обтирают». «И, как ветошку, себя затирать я не дам». И решился он протестовать, это уже повествователь говорит, и протестовать всеми силами, до последней возможности. Правда, повествователь начинает сомневаться: может быть, если бы кто и захотел, так непременно обратил бы в ветошку господина Голядкина, но даже в этом случае пускай «подлая, грязная бы вышла ветошка, но ветошка эта была бы не простая, ветошка эта была бы с амбицией».

Перед нами не просто маленький человек, но маленький человек с амбицией, и амбиция его в том, что он желает занять более высокое положение, которое, как ему кажется, вполне соответствует его природе. Ну вот зачем он едет на этот несчастный бал? Может быть, он влюблен в Клару Олсуфьевну? Отнюдь. Просто его заедает, что в женихах человек более удачливый, чем он, некий Владимир Семенович, молодой коллежский асессор (это уже следующий чин после титулярного), и к тому же племянник начальника канцелярии. И по существу ведь, господин Голядкин едет, чтобы дать бой своему сопернику, чтобы доказать, что он имеет не меньше прав на Клару Олсуфьевну. Он попадает на этот бал вопреки запрету, прячется где-то на лестнице, но потом прорывается, попадает на бал, и кончается это тем, что его просто-напросто спускают с этой лестницы. Вот такой удар по самолюбию, по болезненной-то амбиции!

Кстати, интересно описан бал у господина Берендеева. Это описание имеет отношение к общему смыслу повести. Достоевский очень язвительно, гоголевскими красками описывает празднество, где каждый играет положенную роль, носит приличествующую маску. Все изображают из себя благородство, начиная с хозяина, который долгой службой поимел хорошенький капиталец. Намек вполне прозрачный: умел брать взятки. Однако и он, и все остальные  играют в благородных людей, и вот это тоже имеет отношение к общей идее повести. Господин Голядкин живет в мире, где все играют предлагаемую роль, а ему досталась не самая важная, да и правила игры он непозволительно нарушает.

Явление двойника

Естественно, его выталкивают, выгоняют с незаконно занятого места. Тогда-то и наступает время двойника. Господин Голядкин бежит по петербургским улицам. Это ноябрь, снег с дождем. Слышен выстрел пушки, предупреждающий о наводнении. Ситуация что-то нам напоминает, что-то подобное уже было в русской литературе, Достоевский любит играть на литературных аллюзиях, припоминаниях…

Ну, конечно, это «Медный всадник», это момент безумия бедного Евгения, когда за ним гонится всадник, сошедший с пьедестала. «Петербургская поэма» в прозе перекликается с «петербургской повестью» в стихах. Однако перекличка здесь не только с Пушкиным. «…собачонка, вся мокрая, издрогшая, увязалась за господином Голядкиным и бежала около него бочком, торопливо, понятливо на него поглядывая. Какая-то далекая, давно уж забытая идея, — воспоминание о каком-то давно случившемся обстоятельстве, — пришла теперь ему в голову». Что ж это за обстоятельство?

Повесть Достоевского по-разному можно читать, в данном случае аллюзия взывает к читателю образованному, начитанному, который помнит, что Мефистофель впервые явился Фаусту в виде собачонки. И видение бедного Евгения, и явление Мефистофеля, по Достоевскому, чем-то близки друг другу. Дьявольское наваждение приходит на страницы «Двойника» из русской и мировой литературы.

В этот самый момент господин Голядкин и видит некоего незнакомца, который оказывается его двойником, незнакомец идет перед ним, заходит в его квартиру, встречает его. И эта глава пятая кончается многоточиями после фразы: «одним словом, что называется, двойник его во всех отношениях». Читатели полтора века спорят, а что такое двойник господина Голядкина: это бред, фантом, созданный его воображением, или это какой-то реальный человек, возможно, похожий на господина Голядкина. Я думаю, что у Достоевского и то и другое: это и бред, и реальный человек. Как это может быть?

Однажды Достоевский, уже в конце своей жизни, написал одной своей знакомой по поводу того, что такое фантастика в литературе, и привел в пример «Пиковую даму» Пушкина как верх искусства фантастического. «В конце повести, — пишет Достоевский — вы не знаете, как решить: вышло ли это видение из природы Германа или действительно он из тех, которые соприкоснулись с другим миром», то есть вот это видение старухи графини — или это сон Германна, или это реальное соприкосновение с потусторонним миром. «И вы не знаете, как это решить», — говорит Достоевский. В этом, собственно говоря, и соль, что вы теряетесь и не знаете, как понимать. Эта растерянность запрограммирована Пушкиным, он нарочно ставит своего читателя в ситуацию неопределенности.

Достоевский в «Двойнике»  не только героя, но и читателя ставит на грань раздвоения. Мы теряемся в догадках: двойник – это болезнь и какое-то видение господина Голядкина, либо это вполне реальный человек. Критики и литературоведы также разделились на два лагеря. Мне кажется, что, в принципе, Достоевский нарочито строит свой рассказ так, чтобы «угодить» и тем, и другим. Если говорить о первом явлении двойника, здесь все говорит за то, что он вышел как бы из природы самого господина Голядкина: он изгнан, он потерял самого себя, и сам от себя хотел бы спрятаться или убежать.

Двойник в таком понимании есть воплощение мыслей господина Голядкина, реализация его собственных переживаний. Известны работы психиатров, которые рассматривали эту повесть и писали, что Достоевский очень точно описывает момент психиатрического заболевания. Доктор Яновский, хорошо знакомый в то время с Достоевским, свидетельствует, что Достоевский тогда очень много прочел медицинской литературы. «Психиатрическая» версия работает, но посмотрим, что дальше.

По особому поручению

В следующей главе господин Голядкин появляется в канцелярии и его ждет неприятный сюрприз. Появляется некий новый чиновник, которого берут на службу в эту же канцелярию, и этот чиновник оказывается его двойником. Он, как кажется господину Голядкину, похож на него, и его тоже зовут Яков Петрович Голядкин. Причем никого вокруг это не удивляет! Получается, что он уже не фантом, потому что мы видим реакцию окружающих людей и понимаем, что это вполне реальный человек, не призрак. Таким образом, получается, что двойник в повести имеет действительно две природы. В одном случае это галлюцинация, а в другом это действительно реальный чиновник. В конце повести господин Голядкин обнаруживает, что он не так уж на него и похож.

Это одна из загадок «Двойника», мы все время находимся между двумя версиями, фантастической и реальной. Следуя последней, некий новый чиновник (реально существующий) идет вместе с господином Голядкиным к нему домой после службы, наводит его на откровенный разговор, выпытывает у него какие-то сведения, и господин Голядкин за кружками пунша опрометчиво выложил ему всю свою подноготную. А на следующий день Голядкин-младший ведет себя уже совершенно по-другому: он издевательски и по-хамски обращается с Голядкиным-старшим и совсем не похож на того бедного чиновника, который провел с ним всю ночь в дружески-подобострастных излияниях. В чем дело? Откуда взялся этот второй господин Голядкин и что за роль он играет? У меня есть на этот счет своя версия, и я ее попытаюсь изложить. Она еще не звучала в литературе о Достоевском.

Вот на что я обращаю внимание. Во второй главе господин Голядкин идет к Крестьяну Ивановичу Рутеншпицу, доктору медицины, у которого он, видимо, начинает лечиться, и Крестьян Иванович интересуется не только «медицинскими» подробностями жизни господина Голядкина, и тот чувствует какой-то подвох, когда Крестьян Иванович спрашивает его адрес. Действительно, зачем доктору адрес приходящего больного? Он расспрашивает также о его служебных делах, и господин Голядкин не на все вопросы отвечает. И когда они расстаются, Крестьян Иванович смотрит ему вослед внимательно и любопытно. Доктор исчезает из повести и появляется только в конце, неожиданно, чтобы увезти господина Голядкина в сумасшедший дом. Крестьян Иванович человек служивый, имеет орден значительный, и можно предположить, что в этом своем качестве он должен был сообщить куда следует, что такой-то чиновник перешел границы дозволенного и ему место не в канцелярии, а в сумасшедшем доме. В таком случае становится понятно, почему именно Крестьян Иванович (а не другой какой-нибудь доктор) в конце повести приезжает «арестовать» господина Голядкина.

Очевидно, что имела место некая интрига, в которую втянут и двойник Голядкина. Подтверждением служит эпизод, когда столоначальник Голядкина рассказывает ему, как второй Голядкин был взят на службу, явившись с рекомендацией. «А от кого же-с?» — спрашивает Голядкин. «Хорошая, говорят, рекомендация; его превосходительство, говорят, посмеялись с Андреем Филипповичем … и сказали, что хорошо, и, пожалуй, и что они с их стороны не прочь». Не прочь от чего? Видимо, в этой рекомендации было что-то такое особенное, над чем можно было посмеяться, а потом все же сказать: мы не будем сему противодействовать.

И потом оказывается, что этот второй господин Голядкин сразу же занимает в канцелярии положение чиновника по особому поручению. «Я уже давно предчувствовал, — говорит Голядкин первый, — что он по особому поручению». И это «по особому поручению» много раз повторяется. Так что вполне реальным будет предположение, что Голядкин-2 не случайно пошел на квартиру к Голядкину-1, его «особое поручение», очевидно, и заключалось в том, что он должен был проверить «сигнал» Крестьяна Ивановича, выяснить до конца, что происходит с Голядкиным, и сообщить куда следует.

Стоит заметить, что в планах переработки повести есть эпизод, когда оба Голядкина вступают в кружок Петрашевского (тот самый, за участие в котором Достоевский был приговорен к смертной казни), и двойник оказывается доносчиком. Петрашевцы и на самом деле были арестованы по доносу внедрившегося в кружок осведомителя – П. Д. Антонелли. Доносчик, по существу, профессиональный двойник, этот план писателя, узнавшего о роли Антонелли еще во время следствия, лишь разворачивал ту роль, которую играл в повести Голядкин-2.

Что же в итоге получается? Если мы принимаем Голядкина-2 как реальное лицо, которое исполняет особую миссию по выявлению и преследованию Голядкина-1, тогда все становится на свои места, и делается понятно, почему господин Голядкин чувствует себя загнанным зверем. Это не просто мания — можно, конечно, и психологически это объяснить, — но это и реальное преследование, когда внешние силы стремятся вытеснить господина Голядкина с того места, которое он занимает.

Страшная бездна совершенно подобных

Мотив вытеснения человека с занимаемого им места проходит через всю повесть и аккумулируется в письме господина Голядкина к Вахрамееву: «Прошу Вас, милостивый государь мой, передать сим особам [тем особам, которые меня преследуют], что странная претензия их и неблагородное фантастическое желание вытеснять других из пределов, занимаемых сими другими своим бытием в этом мире, и занять их место, заслуживают изумления, презрения, сожаления и, сверх того,  сумасшедшего дома». Есть некие силы, которые реально вытесняют меня с моего места – такова идея двойника, грозная по сути, и она только педалирована в страшном сне господина Голядкина.

Ему снится, что двойник, как он называется, «известное своим неблагопристойным направлением лицо», стремится занять место его на службе и в обществе, опорочить его репутацию, присвоить его достижения. Здесь немножко от Гофмана, от крошки Цахеса, который присваивал себе достоинства окружающих людей. Он их подминал под себя, выжимал из них лучшие соки, присваивал себе. Это очень важная и вполне жизненная тема, которая идет, как мы понимаем, от романтизма, и у Достоевского получает продолжение не менее значительное, чем у самого Гофмана.

В страшном сне господина Голядкина это вытеснение, замещение человека каким-то его подобием приобретает совершенно фантасмагорические формы. Господин Голядкин бежит, он пытается убежать от своего двойника, но «с каждым шагом его, с каждым ударом ноги в гранит тротуара, выскакивало, как будто из-под земли, по такому же точно, совершенно подобному и отвратительному развращенностию сердца — господину Голядкину. И все эти совершенно подобные пускались тотчас же … бежать один за другим, и длинною цепью, как вереница гусей, тянулись и ковыляли за господином Голядкиным, так что некуда было убежать от совершенно подобных… Народилась наконец страшная бездна совершенно подобных, — так что вся столица запрудилась наконец совершенно подобными». Этой страшноватой фантастике Достоевского можно легко найти современные созвучия, когда людей замещают какие-то фантомы, когда человеческая личность распыляется и вместо нее является огромное количество каких-то заместителей. Страшный сон господина Голядкина придает повести черты антиутопии, как бы сейчас сказали.

Анатомия отношений к начальству

В чем же природа двойничества? Почему происходит замещение человека подобным существом? Возможно объяснение психологическое: причина в самом нашем герое, поскольку его двойник несет в себе те качества, которым  господин Голядкин завидует. Он хотел бы быть, как бы сейчас сказали, успешным, он хотел бы быть ловким, хитрым, изворотливым, но у него не получается, что-то ему мешает. Может быть, нравственные какие-то соображения. Он бесконечно повторяет, что он не интриган, но из самой назойливости повторов следует, что ему-таки хочется быть интриганом.

Двойник — реализация его скрытых желаний и потенций. Чем это можно доказать? Вот в ту самую ночь с двойником о чем мечтает господин Голядкин? Он хочет сделать двойника своим союзником: «Мы, дружище, будем хитрить, заодно хитрить будем; с своей стороны будем интригу вести в пику им». А ведь он не устает повторять, что он не интриган. Его мечтания исходят из его амбиций. Еще раз повторю его коронную фразу: «Я не ветошка, об которую сапоги вытирают, я не ветошка, я не дам себя затирать».

Но если не ветошка, то кто? Очевидно, сидит в нем это желание, которое выразилось в известном эпохальном лозунге: «Кто был ничем, тот станет всем». Ему хочется стать всем! Не просто свое место занять, а занять место сильного. И, кстати говоря, в переделанном «Двойнике» Достоевский собирался этот мотив еще больше обнаружить через параллель Голядкина и… Гарибальди. Идея, так сказать, гарибальдийская, идея протеста, силы, в чем-то уже наполеоновской, обнаруживает себя в прожектерстве маленького человека. Но двойничество у Достоевского, повторяю, двойственно же и объяснено. То есть дело и в самом Голядкине, и в том, что весь мир так устроен. Вспомним еще раз о бале у господина Берендеева.

Двойничество — результат свойств и особенностей мира, в котором живет наш герой. С самого начала, когда появляется двойник, чем Голядкин возмущается? «А по какому праву все это делается? Кто разрешил такого чиновника?» То есть он апеллирует к начальству: почему начальство попустило, и он отвергает предположение, что это, может быть, законы природы, это, может, Господь Бог так захотел. Нет, все решается начальством.

В переработке «Двойника» Достоевский и эту мысль собирался усилить, вот что мы там читаем: «В Голядкине видно, как человек путается, потому что, кроме администрации, никто ничего не знает». «Кроме администрации», то есть мир построен на чинопочитании, на отношениях начальства и подчиненных. Все сие Достоевский называет: «анатомия всех русских отношений к начальству», писатель здесь выступает очень едким сатириком. Вот, к примеру, как господин Голядкин обращается к начальству и пытается себя обелить: «Я совсем не вольнодумство, Антон Антонович, я бегу вольнодумства», «Принимаю благодетельное начальство за отца». Вот что Достоевский называет анатомией всех русских отношений к начальству.

А дальше замечательная сцена, когда его превосходительство покидает канцелярию и его провожают подчиненные. «Все чиновники стояли неподвижно и в почтительном ожидании. Дело в том, что его превосходительство остановился внизу лестницы, в ожидании своего почему-то замешкавшегося экипажа, и вел весьма интересный разговор с двумя советниками». А рядом, на почтительном расстоянии остальные, и, конечно, «весьма улыбались, видя, что его превосходительство изволит шутить и смеяться». Слушайте, как это все знакомо: начальство изволит шутить, и все вокруг делают вид, как это остроумно.

«Столпившиеся на верху лестницы чиновники тоже улыбались и ждали, покамест его превосходительство опять засмеются… Но всех более, по-видимому, был рад и чувствовал удовольствие недостойный и неблагородный враг господина Голядкина [то есть его двойник]. Он в это мгновение даже позабыл всех чиновников… Он обратился весь в слух и зрение, как-то странно съежился, вероятно чтоб удобнее слушать, не спуская глаз с его превосходительства, и изредка только подергивало его руки, ноги и голову какими-то едва заметными судорогами, обличавшими все внутренние, сокровенные движения души его». Боже мой, как будто смотришь телевизор. Вот то, что Достоевский называет «анатомия всех русских отношений к начальству». И это тоже начало раздвоения, когда человек не принадлежит себе, когда он играет некую, довольно подлую роль.

Я не могу не вспомнить здесь один эпизод, связанный с Пушкиным. Это записано одной его замечательной современницей, Александрой Осиповной Смирновой-Россет, когда она встречает Пушкина в Царском Селе. Очень расстроенный Пушкин. Она его спрашивает, что случилось. Он говорит: «Я только что встретил царя (Николая I)». «А почему же вы так расстроены?» «Он очень был добр ко мне, очень расположен, очень благосклонно говорил». «Ну так и замечательно. Что тут плохого?» «И я почувствовал, — говорит Пушкин, — как подлость разлилась во всех моих жилках». Вот и в «Двойнике» мы наблюдаем начало раздвоения личности, когда человек перестает быть собой, когда он играет эту роль, связанную с его отношением к начальству.

«Рожа сочинителя» и троллинг читателей

Следует сказать и о том, как построена повесть, как рассказана история господина Голядкина. Вначале повествователь как бы встает на точку зрения героя и вместе с тем дает свои оценки, когда иронические, когда сочувственные. Например, описывается, как господин Голядкин разглядывает свои 750 рублей ассигнациями: «Вероятно, пачка зелененьких, сереньких, синеньких, красненьких и разных пестреньких бумажек тоже весьма приветливо, одобрительно глянула на господина Голядкина… Наконец он вынул ее, свою утешительную пачку государственных ассигнаций». Говорит здесь повествователь, а словечки «утешительную» и «глянула приветливо» — это, конечно, восприятие героя, так повествователь играет с нами и  переходит на сторону героя. В филологии это называется несобственно-прямой речью. Речь героя как бы вторгается в речь повествователя, и чем дальше, тем больше, а когда появляется двойник, происходит слом повествования, повествователь уходит в сторону, и мы начинаем все видеть только глазами самого господина Голядкина.

Когда повествователь самоустраняется, когда он перестает нам вообще что-либо объяснять, это, конечно, вот такая игра Достоевского с читателями, игра, которую он начал еще в «Бедных людях». Известна его реплика в письме к брату, что вот все читали «Бедные люди» и все искали «рожу сочинителя», «а я, — говорит Достоевский, — им свою не показывал». То есть он играет с читателем и прячется за героев, но в «Бедных людях» он прячется просто за письма героев, а здесь он все же показывает самого себя (как рассказчика), а потом вдруг прячется и оставляет нас наедине с господином Голядкиным. На современном языке это можно было бы назвать троллингом. Автор разыгрывает, троллит своих читателей, приводит в недоумение, а что на самом деле происходит, он не объясняет, уходя в сторону.

«Двойник» — это такой эксперимент Достоевского, ищущего новых форм рассказывания. Поздний Достоевский найдет новые формы, но и тогда он будет играть с читателями, то появляясь, то исчезая и оставляя нас наедине с героями. Последнее Михаил Михайлович Бахтин называл полифонией. Но мне кажется, что это несколько сложнее. Все-таки уже начиная с «Двойника» мы видим, что автор то появляется, то исчезает. Попробуйте поиграть с Достоевским в эту игру, попробуйте разгадать «Двойника», попробуйте уяснить, зачем автор играет с вами в эту игру. Может, и выступит вперед та большая и светлая идея «Двойника», о которой Достоевский даже через 30 лет с гордостью пишет в «Дневнике писателя».

Попытка проникнуть в природу человека

Я думаю, что из критиков, современников Достоевского, практически никто не смог проникнуть к этой светлой идее, проникнуть в суть «Двойника», даже Белинский, я не говорю о других участниках кружка, но вот был один критик, который, на мой взгляд, сумел это увидеть, уловить. Это Валерьян Майков, замечательный критик, на мой взгляд, более глубокий и сильный, чем сам Белинский. Он, к сожалению, прожил очень короткую жизнь, как метеор, блеснул на небосклоне русской критики. Достоевский его чрезвычайно ценил и тогда, и потом. Он из талантливой семьи Майковых, брат Аполлона Майкова, поэта.

Валерьян Майков дал «Двойнику» едва ли не самую точную характеристику: «В этом произведении он [то есть автор] так глубоко проник в человеческую душу, так бестрепетно и страстно вгляделся в сокровенную манипуляцию человеческих чувств, мыслей и дел, что впечатление, производимое чтением «Двойника», можно сравнить только с впечатлением любознательного человека, проникающего в химический состав материи». Прав критик: «Двойник» — это была попытка проникнуть в природу человека. И было сделано открытие, к которому автор много раз потом возвращался.

Мотив двойничества мы не раз еще встретим в романах Достоевского. В «Преступлении и наказании» композиция включает систему двойников, повторяющих в какой-то мере Раскольникова. В «Идиоте» замечательно рассуждение о «двойных мыслях», свойственных природе человека. Версилов в «Подростке» разбивает иконы и говорит, что это не он, это двойник сделал. Ну и, наконец, в «Братьях Карамазовых» черт —  двойник Ивана Федоровича,  плод его воображения и явление из другого мира. Я думаю, что тема двойничества не оставляла Достоевского на протяжении всего его творчества.

И, наконец, последний год жизни, письмо Достоевского Екатерине Юнге от 11 апреля 1880 года. Девушка пожаловалась на раздвоение личности, когда она осознает, что нельзя, не должно так делать, и все-таки делает. Отчасти узнается голядкинская коллизия. И вот что ответил ей Достоевский: «Что Вы пишете о Вашей двойственности? Но это самая обыкновенная черта у людей… не совсем, впрочем, обыкновенных. Черта, свойственная человеческой природе вообще. …Вы мне родная, потому что это раздвоение в Вас точь-в-точь как и во мне, и всю жизнь во мне было. Это — большая мука, но в то же время и большое наслаждение».

Дальше он определяет, в чем смысл такого раздвоения: «Это — сильное сознание, потребность самоотчета и присутствие в природе Вашей потребности нравственного долга к самому себе и к человечеству. Вот что значит эта двойственность. Были бы Вы не столь развиты умом, были бы ограниченнее, то были бы и менее совестливы, и не было бы этой двойственности. Напротив, родилось бы великое-великое самомнение. Но все-таки эта двойственность — большая мука».

И дальше Достоевский дает свой рецепт как лечиться, им выжитый и проверенный: «Верите ли Вы во Христа и в его обеты? Если верите (или хотите верить очень), то предайтесь ему вполне, и муки от этой двойственности сильно смягчатся, и Вы получите исход душевный». К таким вот мотивам ведет нас повесть «Двойник», которая открыла перед Достоевским новые горизонты в понимании тех бездн, что таятся в природе человека. И «Двойник» — да, эксперимент, но такой, который был чреват новым познанием.

Материалы
  • Касаткина Т.А. «Двойник» Ф.М. Достоевского: психопатология и онтология // Касаткина Татьяна. О творящей природе слова. Онтологичность слова в творчестве Ф.М. Достоевского как основа «реализма в высшем смысле». М., 2004.
  • О Достоевском. Сборник статей под ред. А.Л. Бема: Прага 1929/1933/1936. М., 2007 (статьи Д.И. Чижевского, Н.Е. Осипова, А.Л. Бема).
  • Поддубная Р.Н. Двойничество и самозванство // Достоевский: Материалы и исследования: 11. СПб., 1994.
  • Щенников Г.К. «Двойник» Достоевского как творческий диалог с Э.Т.А. Гофманом // Достоевский и мировая культура. Альманах № 24. СПб., 2008.
Галерея (49)
Читать следующую
4. Мечтатели Достоевского. «Слабое сердце», «Белые ночи», «Неточка Незванова»
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше