1
/15
Явление Достоевского. Становление личности писателя
Значение творчества Достоевского. Воспоминания детства, начало писательской карьеры, опыт встречи со смертью и годы каторги.

Иди и смотри

У Ивана Сергеевича Тургенева есть такой мемуарный очерк, называется «Казнь Тропмана». Тургенев описывает, как однажды его французские друзья, а к тому времени Тургенев был уже очень известный писатель, пригласили его посмотреть на публичную казнь с помощью гильотины. Ему как писателю это было интересно. Он пришел. Его поставили в первых рядах, чтобы было хорошо видно, и когда наступил тот момент, когда острый и косой нож падает на шею преступника, Иван Сергеевич в своем мемуарном очерке признается, что он не выдержал этого зрелища и отвернулся.

Федор Михайлович Достоевский, современник Тургенева, когда прочитал этот очерк, его реакция была очень интересная, примерно такая: «А зачем ходил?» За этой реакцией Достоевского стоит, в общем-то, весь Достоевский и его отличие от Тургенева. Тургенев — замечательный русский писатель, знаток природы, русского быта, замечательно владевший языком, описывающий разные жизненные ситуации, но когда наступает вот такой момент слома, перелома, он предпочитает от этого все-таки уйти. Он предпочитает отвернуться, чтобы и читателю было комфортно, скажем таким современным языком.

Отличие Достоевского, как писателя и как человека, как раз и заключается, на мой взгляд, в том, что он призывает нас, читателей своих, не отворачиваться. Если ты пришел в этот мир, как будто он говорит нам, то смотри прямо, смотри на то зло, которое в этом мире совершается, и не отворачивайся, иди и смотри, как сказано в вечной книге. И Достоевский как писатель смотрит открытыми глазами на то зло, которое совершается в мире. Почему его так ценят во всем мире и почему интерес к Достоевскому возрастает в какие-то кризисные моменты жизни страны, нации, цивилизации? Вот в XX веке в Японии, после поражения во Второй мировой войне, взлетел интерес к Достоевскому, вот в какие-то кризисные моменты жизни, когда надо понять, что такое зло, понять, для того чтобы его преодолеть.

Есть такая точка зрения, ее первый выразил Николай Михайловский, он назвал Достоевского «жестокий талант», то есть он имел в виду, что Достоевский не щадит читателя, и он, как считал Михайловский, даже наслаждается этими картинами страданий, изображаемых им. Я думаю, что это не совсем справедливо, но определение «жестокий талант» действительно подходит к Достоевскому.

Действительно он заставляет нас увидеть и смотреть на страдания человеческие. Очень много страданий изображено в его романах: много уголовных сюжетов, много смертей, самоубийства и так далее. Этот писатель, конечно, требует труда, усилия, которое читатель должен сделать, но зато потом, если он это сделает, он способен понять зло, которое существует в мире.

А где, по Достоевскому, существует зло? И вот это тоже открытие было Достоевского, почему он сейчас такой востребованный писатель. Достоевский видит это зло не столько в окружающей реальности, сколько в самом человеке. Он считает, и он показывает нам, как зло может овладеть человеком, и человек даже может этого и не понять и стать вот такой жертвой и переступить, как многие герои Достоевского, переступить законы добра. Поэтому Достоевский — это писатель, который заглянул в бездну, заглянул в те страшные миры, в которые писатели предшествующие старались не смотреть или, может быть, не видели. Это писатель катастроф, это писатель душевных кризисов, это писатель каких-то сломов жизненных. Ну, конечно, хорошо, когда человек обходится без этого, когда жизнь его течет гармонично, плавно, но это же бывает далеко не всегда. И в этом смысле Достоевский, вы знаете, — это такой, если хотите, учебник жизни. Чернышевский когда-то называл литературу «учебник жизни», но здесь немножко в другом смысле.

Был такой критик, Дмитрий Сергеевич Мережковский, который очень коротко объяснял, зачем нужно читать «Преступление и наказание»: чтобы не совершать того, что сделал Раскольников, элементарно не убивать старушек. Это шутка, но тем не менее за этой шуткой что стоит? Читая эти произведения Достоевского, мы приобретаем тот жизненный опыт, который вообще не дай бог в жизни-то приобретать, но он нужен человеку, этот опыт, и Достоевский проводит нас через этот опыт, и этот опыт делает нас мудрее, делает нас добрее и сострадательнее в конечном счете. Это его жестокость, которая способна сделать нас нежестокими.

Воспоминания детства

Вот такой непростой писатель. Я думаю, что таковым его сделал, безусловно, его талант, его гений. Сравнительно недавно мы отмечали 500 лет рода Достоевского. 500 лет этот род существовал для того, чтобы создать человеческого гения. Но я думаю, что во многом и жизнь Достоевского, биография Достоевского способствовала формированию этого удивительного писателя. Жизнь его не менее удивительна, чем его романы. Ну вот несколько слов, отдельных моментов биографии, наиболее важных, ключевых, которые помогут нам чуть-чуть приблизиться к этому человеку, очень сложному, очень непростому.

«Я, — писал Достоевский, — происходил из семейства русского и благочестивого. С тех пор как себя помню, я помню любовь к себе родителей». Для меня вот эта фраза очень важна: «Я помню любовь к себе родителей, я родился в семье верующих, благочестивых людей». То есть детство Достоевского создавало для него какой-то фундамент его человечности. И ведь какова главная идея Достоевского, если одним словом это выразить? Это, конечно, идея любви.

В «Братьях Карамазовых» есть такой эпизод, когда одна дама приходит к старцу Зосиме и говорит ему: Я бы вот очень хотела веровать в Бога, но у меня не получается, потому что одни доказательства его существования есть, другие доказательства говорят о том, что он не существует. Как мне поверить в Бога, в бессмертие души? И старец Зосима ей дает замечательный совет, который, собственно говоря, совет самого Достоевского. Он говорит, что путь к вере единственный — это путь деятельной любви, только таким путем можно прийти к высшей идее существования, через опыт деятельной любви. И вот я думаю, что какие-то основания, этот фундамент, духовный фундамент Достоевского закладывался, конечно, в детстве. Интересно, что сам Достоевский не один раз к этой теме возвращается в своих произведениях, — значение детства.

Опять же в романе «Братья Карамазовы» Алеша Карамазов в конце романа, когда вокруг него собираются мальчики, гимназисты, там происходит страшная вещь, там умирает Илюша Снегирев, и дети после похорон уже, растерянные, приходят к камушку, Илюшиному камушку, и Алеша Карамазов говорит им замечательные слова. Я процитирую: «Знайте же, что ничего нет выше и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание. Если много набрать таких воспоминаний с собой в жизнь, то спасен человек». Воспоминания детства, оказывается, могут спасти человека, воспоминания детства могут его отвратить от зла.

Любопытно, что Достоевский, когда писал эти строки, это его последний роман, он, конечно, имел в виду и свою собственную жизнь, и свои собственные детские воспоминания, в которых было все: была ранняя смерть матери, странная, страшная смерть отца, но было и вот это счастье любви, которое он испытал в своей семье, любовь матери, любовь отца, любовь вот этой женщины из мещан, которая была няней всех братьев и сестер Достоевского, а всего в семье Достоевских было семеро детей, Алена Фроловна. Алена Фроловна, о которой Достоевский вспоминает впоследствии уже, в конце жизни, в «Дневнике писателя», он говорит, что она была «характера ясного, веселого», и описывает один эпизод, когда у Достоевских случилось несчастье. Полностью сгорела их только что купленная усадьба.

Семейство Достоевских было небогатое. Отец, как бы сейчас сказали, зарабатывал на жизнь трудом. Он был врач, медик. И, конечно, для них это была огромная утрата. И вот Алена Фроловна подходит к матери и говорит: «Ну возьмите, — говорит, — мои», то есть это то, что она скопила за долгие годы службы в семье Достоевских, скопила для того, чтобы потом эти деньги уже на старости лет использовать как некий такой пенсион, и вот она все эти деньги собиралась отдать этому чужому, в общем-то, для нее семейству, но в котором она отдала свои годы и свою душу детям, чужим детям. Для Достоевского няня Алена Фроловна — это замечательный пример человечности, и для него это еще и замечательный пример русского характера, народного характера. И таких людей, как он говорит, он не много, но все-таки встречал в своей жизни. Он называл таких людей лучшие люди и говорил, что без лучших людей нация не выживет, если в ней не будет таких людей.

Семья благочестивая, поэтому понятно, что это посещение храма, а отец Достоевского служил в больнице для бедных, на Божедомке. Сейчас там музей Достоевского. Там Федор родился, там прошли его детские годы, и там, вот в этой больнице, был и свой домовый храм.

Божедомка — это окраина Москвы. Имя само «Божедомка» от «Божьего дома», куда свозили бедных, нищих, несчастных, а сама эта больница специально была построена именно для бедных. И понятно, что здесь Федор в своем детстве видел людей, которые, конечно, очень много перенесли страданий, и для него, эти впечатления детства, как для писателя, конечно, были очень важными.

Отец его тоже происходил из семейства благочестивого. Он был сыном священника и сам должен был стать священником, но решительно изменил свой жизненный путь, ушел в медицину. Михаил Андреевич Достоевский ушел учиться в медико-хирургическую академию и прошел очень большую жизненную школу. Он, еще будучи студентом 4-го курса этой академии, принял участие в Отечественной войне в качестве врача. Он работал в госпиталях, лечил раненых и, конечно, мог многое рассказать своему сыну об этом страшном времени, недавнем, в общем-то, времени.

Возвращаясь к Божедомке, я не могу не сказать еще об одном эпизоде, о котором Достоевский потом, в конце жизни, говорил как одном из самых тягостных и страшных воспоминаний детства. Он там дружил с одной девочкой. Она была дочь какого-то из служителей больницы. Они с ней очень дружили, ему было 10 лет и ей что-то около этого, и однажды какой-то захожий солдат изнасиловал эту девочку, и она умерла, истекая кровью. И для маленького Феди это был страшный удар, и это детское страшное воспоминание вошло потом в его романы, если припомнить сон Свидригайлова, когда ему является девочка, которую он, видимо, довел до смерти, и потом, конечно, страшный грех Ставрогина в романе «Бесы».

Это та глава «У Тихона», которую даже тогдашняя цензура не пропустила, но сейчас мы эту главу знаем и знаем о том, что это воспоминание шло тоже от детства Достоевского и оставило в нем такой страшный след. Так вот, как видите, детство Достоевского — это и счастливые, гармоничные минуты любви семейной, родительской, и в то же время вот такие потрясения ребенка, которые не проходят даром.

Имение Даровое

В 1831 году, когда Федору было 10 лет, отец купил — он тогда уже выслужил дворянство и мог приобретать землю, крестьян — и он купил небольшое имение под очень интересным названием Даровое, имение, которое находится в десяти верстах от Зарайска. С этим имением связаны счастливые, гармоничные воспоминания Достоевского. «Ничего в жизни, — писал он, — я не любил так, как лес». А Даровое, и, слава богу, сейчас это сохранилось, — вот это около 300 примерно сейчас двухсотлетних деревьев, которые помнят Достоевского. Это замечательный лес, пруд, просторы, поля и свобода и детские игры, в которых Федор был, я бы сказал, сценаристом и режиссером. Вот когда начинаются творческие мотивы. Он сам признавался своему биографу, что он начал сочинять сказки с трех лет.

Вообще говоря, мне кажется, это начало писательское идет от его матери, потому что, когда мы читаем письма (сохранилась переписка родителей Достоевского), мы видим, каким колоритным языком, может быть, не всегда грамотным, но очень колоритно, сочно выражается в этих письмах его мать.

Ну и, кроме того, конечно, богатая фантазия. Вот он сочиняет сказки, в Даровом он придумывает разные игры. Что это было? Это была игра в тогдашнюю любимую книгу «Робинзон». Сам Федор был Робинзоном, а младший брат Андрей был Пятницей. Потом были там дикие, а их роль исполняли крестьянские ребятишки. Их брали в плен, строили шалаш, ну и для того, чтобы пленные выдержали это заключение, Федор и Андрей тайком из дома носили им еду, подкармливали диких индейцев.

Вы понимаете, здесь важен как раз момент, который говорит о начале творчества. Федор придумывает разные сюжеты, он как бы создает вот такой театр. Эти игры — это такой своеобразный театр. И когда мы обращаемся к его романам, видим, что они очень театральные. Вот почему так много ставят Достоевского. Они очень театральные, очень сценичные. Мне кажется, что это тоже все идет от детства, от этих детских фантазий и детских игр братьев Достоевских.

Ну и с детством, я говорил, связаны и минуты счастья, вот это общение с природой, это познание своего народа. Они очень близко, тесно жили. Маленькое имение, небогатое имение, и поэтому крестьяне или помещики — там, в общем-то, границы какой-то жесткой не было. Для воспитания Достоевского это было очень важно. Мне могут возразить, что ну как же, Достоевский, какой же он природный писатель, ландшафтный писатель? Вот Тургенев тот же самый — да: у него описания природы замечательные, удивительные, красивые. А у Достоевского где? Но на самом деле это не совсем так.

Да, конечно, у Достоевского город. Это Петербург, это провинциальный город в «Бесах» или «Братьях Карамазовых», но обратите внимание, что, как правило, финалы его романа дают выход из этого городского, замкнутого, тупикового пространства. Вот, скажем, Раскольников в Петербурге: это же город, в котором, как мать его говорит, как будто живешь «в комнатах без форточек». Всегда в его романах есть выход в какое-то другое измерение, в какое-то другое пространство, и это всегда бывает пространство природы, это всегда бывает выход на какой-то простор.

Вот финал «Преступления и наказания», когда на берегу Иртыша происходит последняя сцена романа, и вот эти сибирские дали, эти степи, в которых, говорит автор, как будто «не прошли еще века Авраама и стад его». Во как! Или, скажем, в «Бесах» это выход Степана Трофимовича на большую дорогу. Из замкнутого пространства бесовщины вдруг в конце романа появляется другое пространство. То же самое и в «Братьях Карамазовых», мы видим сон, Дмитрия. То есть я хочу сказать, что для Достоевского вот это пространство детства и пространство русской природы были чем-то сокровенным. Он его не очень-то описывал, но оно для него было некоей тайной, которая разрешает очень многое и дает выход из каких-то тяжелых ситуаций.

Вот я еще сказал – знакомство с народом. Вообще это одна из основных тем Достоевского: что такое русский народ. Когда он приезжает, например, к Герцену за границу, общается с эмигрантом Герценом, а Герцен — тоже такой ведь народолюбец, но Герцен потом записывает впечатления от этой встречи, и он говорит: «Странный человек, Достоевский: как он так верит в русский народ?», то есть Герцену это было удивительно, откуда у него такая вера в русский народ.

Ну это было на самом деле удивительно еще и потому, что у Достоевского был такой опыт, какого не было у Герцена. Он все-таки прошел через каторгу. Он общался с этим русским народом, не как Тургенев, так сказать, охотник, а он на одних нарах с этим народом прожил четыре года, и он-то знал этот русский народ. А что это на каторге за народ? Разбойники, убийцы. Так что он-то очень хорошо изучил и знал его из личного опыта. И в то же время при всем при том, при таком знании его народа вот такая вера в русский народ.

Есть одна замечательная маленькая новелла, которая многое нам объясняет в этих детских впечатлениях, которые ведут к каким-то очень большим идеям Достоевского. Это рассказ «Мужик Марей». Достоевский описывает, как однажды на каторге он пережил страшные минуты кризиса. Он там видел, конечно, страшные картины: и это беспробудное пьянство, однажды его даже чуть не убили эти мужички, потому что он чужак был для них, дворянин. И вот оказавшись в этой среде, он потерял, как он сам в этом признается, потерял веру в человека и веру в народ. Среди этой орды разбойников, убийц, в общем-то, это было, конечно, легко сделать.

«Но когда я лежал на нарах, — пишет он, — мне вдруг вспомнилось, как однажды в моем детстве», имеется в виду Даровое, он, десятилетний мальчуган, побежал в лес, там нужно было перебежать через овраг, для того чтобы себе нарезать прутиков, ему необходимых, и вдруг он услышал голос: «Волк бежит». Очевидно, это была галлюцинация, потому что, насколько я представляю, в этой местности волков не было, да и сейчас нет, но тем не менее это, конечно, для ребенка страшно, встретиться с волком в безлюдной местности.

Он страшно перепугался и увидел, недалеко мужик пашет на лошади по склону оврага, неудобное такое место. Он для себя, видимо, пашет. Это был мужик Марей, его так в деревне называли, Марей. И он побежал к этому мужику с криком: «Волк, волк бежит». Мужик остановился, сказал ему: «Да окстись, нет тут никакого волка». А потом, пишет Достоевский, он вот этим своим земляным, черным пальцем утер ему слезинку и сказал: «Ишь, напужался, малец. Да я тебя не дам в обиду, ты вот иди, а я буду смотреть, чтобы тебя волк не обидел». Вот такая простая сцена.

Достоевский пишет: «Встреча была уединенная, в пустом поле, и только Бог, может, видел сверху, какою тонкою, почти женственною нежностью может быть наполнено сердце иного грубого, зверски невежественного крепостного русского мужика». И имя-то какое, смотрите, у него женственное, Марей. То есть вот для него это воспоминание оказалось спасительным. Он вдруг понял, что эти мужики могут быть не только зверски невежественными, грубыми и жестокими, они могут быть и вот такими, матерински нежными, могут пожалеть ребенка. Для него это было открытие, и он пишет, что он с тех пор, в общем-то, вышел из кризиса, и к нему эта вера в человека, вера в народ вернулась. Так что вот это еще одно детское воспоминание, которое оказалось, если хотите, спасительным для Достоевского, ведь он все-таки эту каторгу пережил и остался человеком.

Смерть родителей

Ну и еще одно, не уходя пока из детства, еще одно воспоминание, но теперь уже страшное воспоминание, о котором очень много написано, целые горы литературы. Это смерть отца. Сначала умирает мать, в 1837 году, Федору 16 лет, очень рано умирает, от чахотки. Отец страдает, очень тяжело это переживает. Он выходит в отставку, поселяется в Даровом, и там происходит то событие, о котором спорят до сих пор исследователи, что такое смерть отца, потому что есть две точки зрения. Есть биографы, которые говорят о том, что это была насильственная смерть. Об этом свидетельствуют некоторые фольклорные записи, которые были сделаны уже в начале XX века исследователями, которые приезжали в Даровое и записали рассказы правнуков тех мужиков, хотя они тоже не все совпадают. Это одно свидетельство.

Потом другое свидетельство —дочери Достоевского Любови. Она выпустила книгу «Федор Достоевский в изображении его дочери», и там она утверждала, на основании каких-то семейных преданий, что отец Достоевского был убит своими крепостными, что он был якобы очень жестоким человеком. Это еще одно свидетельство.

В свое время за эту идею ухватился Зигмунд Фрейд и написал свою знаменитую статью «Достоевский и отцеубийство», где говорит о том, что известно по письмам Достоевского, что он был последний год его жизни не то чтобы в ссоре, но в разладе с отцом, и когда произошло это событие, он чувствовал свою вину. И Фрейд утверждает, что Достоевским овладел так называемый «Эдипов комплекс». Собственно говоря, с этого эпизода Фрейд и развернул идею «Эдипова комплекса», что каждый мужчина желает смерти своего отца, ревнуя к матери. Но я думаю, что это научная фантазия. Тем не менее это было подхвачено, и вот эта, по существу, легенда недоказанная, она стала таким, я бы сказал, штампом во многих работах о Достоевском.

Но существует другая версия, потому что мы знаем, что было следствие, уже после того, как отец был похоронен. Было повторное следствие, и суд еще раз разбирался в этом деле и пришел к выводу, что все-таки смерть произошла от апоплексического удара. Два медика свидетельствовали. И сторонники первой точки зрения говорят, что ну, это наш суд, ему нельзя верить и что были подкуплены свидетели и так далее. Но вы представляете, сколько нужно было заплатить тем же самым медикам, которые давали свидетельства, чтобы они дали ложные показания? За ложные показания, в общем-то, грозило страшное наказание.

И когда мы сейчас пытаемся разбираться в этой ситуации, изучаем документы, мы видим, что последний медик во всяком случае да и первый тоже, которые проводили освидетельствование, — люди очень достойные, очень достойные уважения, со своей хорошей биографией. Как-то не очень верится, что они могли пойти на такое преступление. Из-за чего? И второй вопрос — а кто мог столько заплатить, огромную сумму, кто? Мужики, бедные крестьяне?

Вот такой спор у нас существует, и смерть отца Достоевского до сих пор вызывает в биографической литературе разные суждения. Я думаю, что в конечном счете, может быть, когда-нибудь мы и узнаем правду, как это было на самом деле, но опять же повторяю, в конечном счете, даже если это была насильственная смерть, она не должна менять нашего отношения к отцу Достоевского, потому что только в советские времена стали говорить о том, что он жестокий крепостник, что он вообще жестокий человек.

На самом деле, я думаю, что это не так. А главное — есть свидетельство самого Достоевского и его брата Андрея о том, что отец, да, при всей сложности его характера, он прожил очень трудную, тяжелую жизнь, он был, как говорит Достоевский в письме к брату, из лучших людей своего времени. Это очень большая, очень важная характеристика: из лучших людей. И он стремился дать детям образование, мы это знаем. Он стремился воспитать их достойно. Ну, вспыльчивый, да, какие-то изъяны в его характере были, но, как сказал поэт, «Простим угрюмство, ведь не в этом // Сокрытый двигатель его».

Я думаю, что тема отца Достоевского — это очень важная и большая тема, конечно, которая проходит через все творчество писателя, и все-таки видно вот это огромное сочувствие и сострадание своему отцу и, да, конечно, некоторый момент вины перед отцом, потому что последний год жизни был омрачен какими-то разногласиями.

Но, возвращаясь к другим годам жизни Достоевского, когда он отправляется учиться в Петербург, это тоже для него было большое испытание, конечно, в самостоятельную жизнь, в совершенно другую среду, и там тоже надо было все выдержать.

«Я занимаюсь этой тайной»

В Петербурге он пишет письма брату, до нас дошли его письма к старшему брату Михаилу, и мы узнаем из этих писем, что он начинает уже тогда, вернее, не начинает, а продолжает это писательство свое, о котором я уже говорил. Есть замечательные его суждения именно этого времени. Вот письмо 1839 года, Федору всего 18 лет. Восемнадцать лет, а посмотрите, какие слова он пишет брату, над чем он задумывается: «Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время. Я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком». Знаете, это вот прям эпиграф ко всей последующей жизни. 18-летний говорит: «Я занимаюсь этой тайной, потому что хочу быть человеком».

И он делает решительные шаги, от которых немножко нехорошо делалось его родственникам, когда он, закончив инженерное училище и поступив на службу военного инженера и получая, в общем-то, достаточное жалование, вдруг решает бросить службу и стать профессиональным писателем, еще ничего не напечатав. Это был огромный риск, и по письмам к брату видно, что он как будто бросился с обрыва, не имея никаких других средств к существованию. Он просит, чтобы ему дали его часть наследства. Это, в общем-то, небольшие деньги, но которые позволят ему какое-то время жить и писать, и больше ни о чем не думать, и больше ничем не заниматься. И никаких гарантий. А если вдруг не получится? А если его первое произведение не оценят и он ничего не заработает, то что дальше? Это как он потом играл в рулетку, — это был такой его ва-банк. Он пошел ва-банк, потому что, если бы не получилось, он даже признается: «Ну тогда хоть в воду». Вот в этом характер Достоевского.

Писатели по-разному начинают, но мы же знаем, как начинал Толстой. Он был все-таки обеспеченным человеком. Как начинал Тургенев? Тоже был обеспеченным человеком. Конечно, другое дело, — скажем, биография Некрасова. Он прошел через, что называется, огни и воды. Но тем не менее, возвращаясь к Достоевскому, это было решение смелого человека, и оно оправдало себя, и первое его произведение действительно сразу же принесло ему славу. Это бывает редко, чтобы сразу, с первого произведения. Вспомните первое произведение Гоголя, «Ганц Кюхельгартен», которое он потом сам же пытался уничтожить, первое произведение Некрасова «Мечты и звуки», тоже слабая вещь, которой он потом стыдился. А тут вдруг с первого произведения и сразу же признание, и сразу же он становится в первый ряд русских писателей.

Но судьба, как будто, такую игру вела с Федором Михайловичем. Подняв его на вершину, на пьедестал, — он новым Гоголем был объявлен, Белинский, великий критик Белинский заявил о том, что пришел великий писатель, — а после этого охлаждение, когда он пишет «Двойник», «Хозяйку», Белинский к нему охладевает, публика к нему охладевает, и с вершины славы он падает вниз, и над ним смеются его же собратья-писатели. Вообще писательская среда — очень жестокая среда, жестокая конкуренция, конечно. И для него это было нелегкое испытание.

10 минут на Семеновском плацу

Ну а потом последовало еще одно, более, конечно, страшное испытание. Он становится участником кружка Петрашевского, и члены этого кружка были арестованы, преданы военному суду, который приговорил их к смертной казни. И Достоевский пережил… Это была такая театрализация, потому что на самом деле смертная казнь была заменена каторгой, но сами петрашевцы, вот эти 21 человек, которые были выведены на Семеновский плац, и им был прочтен приговор о расстрелянии, и они уже видели вот эти столбы, к которым привязали первую тройку, надели на них колпаки, солдаты подняли ружья.

Достоевский стоял во второй тройке, шестым, и он потом вечером, по свежим следам, брату пишет: «Вызывали по трое, следовательно, я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты». То есть вот от этого момента, когда объявлено было решение суда, до момента конца жизни, по расчётам, это было где-то 10 минут. «10 ужасных, — пишет Достоевский, — и безмерно страшных минут ожидания смерти».

Вот что пришлось пережить Достоевскому, и это момент, который многое потом объясняет в его творчестве. Он встретился со смертью. Он узнал, что это такое, не теоретически. Ну мы все знаем, что мы встретимся со смертью, но когда это будет? А это вот сейчас, через 10 минут, через минуту.

Почти в каждом романе его есть отзвуки этого переживания: Раскольников сравнивается с приговоренным к смертной казни, князь Мышкин, который за границей видел, в отличие от Тургенева, он не отвернулся, видел казнь и рассуждает: «А что же с душой в эту минуту делается, до каких судорог ее доводят? Кто сказал, что человеческая природа в состоянии вынести это без сумасшествия? Об этом ужасе и Христос говорил. Нет, с человеком так нельзя поступать!».

И тем не менее с ними так поступили, и действительно, один из тех, кто стоял в первой тройке, Григорьев, сошел с ума. Так что вот через это должен был пройти Достоевский. И вот что удивительно, восемь месяцев следствия, потом казнь, Достоевский ведь человек очень впечатлительный, очень нервный и болезненный даже, и он лечился уже тогда от нервных болезней, и, вообще говоря, за него родственники боялись, думали, что он всего этого не переживет, а получилось-то ведь совсем наоборот. То есть понятно, что каждый человек по-разному переживает такие моменты, был Григорьев, да, а вот был Достоевский.

И о чем говорит это его письмо к брату, написанное сразу после этой процедуры, страшного спектакля, который с благословения Николая I был разыгран? Вот письма к брату, отрывок из него: «Брат, я не уныл и не упал духом». Смертная казнь была заменена каторгой. Достоевский был приговорен к восьми годам каторги, но царь скинул половину, значит, к четырем годам каторги и потом к солдатчине.

И вот дальше продолжаю это письмо: «Я не уныл и не упал духом. Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня будут люди, и быть человеком [он подчеркивает это слово, человеком] между людьми и остаться и навсегда, в каких бы то ни было несчастьях, не уныть, не пасть — вот в чем жизнь, в чем задача ее. Я познал это. Эта идея вошла в плоть и кровь мою». Он познал этот момент истины, познания жизни. Началось это на эшафоте, и дальше он в письме своем пишет, что именно он понял: «Жизнь — это дар, жизнь — счастье. Каждая минута могла быть веком счастья». С таким пониманием жизни, что жизнь — это дар, жизнь — это счастье, собственно говоря, вот страшное испытание, но мы должны понимать, что, именно пройдя через это испытание, Достоевский стал Достоевским.

Четыре года с одной книгой

Конечно, он был большой писатель и до этого. И «Бедные люди», и «Неточка Незванова» — это все замечательные вещи, но они несопоставимы с тем пониманием человека, о котором я говорил в самом начале. То есть вот это испытание, это страдание выковало из него какого-то нового, еще неизвестного миру писателя.

Конечно, было страшно, потому что четыре года каторги — это значило что? Это значило, что он не имел права писать. А что такое для писателя запрет писать? И в письме к брату он об этом больше всего тоскует: «Боже мой! Сколько образов, выжитых, созданных мною, вновь погибнет, угаснет в моей голове или отравой в крови разольется! Да, если нельзя будет писать, я погибну». Но, к нашему счастью, этого не произошло, то есть он преодолел и это испытание.

Действительно все четыре года нельзя было писать, но ему повезло, скажем так. По пути на каторгу их встретили жены декабристов, и Наталья Дмитриевна Фонвизина, жена декабриста, подарила Евангелие каждому из петрашевцев, и Достоевский получил это Евангелие, и все четыре года каторги, обращаю на это внимание, все четыре года, он читал одну и ту же книгу, которая называется Евангелие. Что это такое, читать одну книгу? Но зато какую! И наряду с этими страданиями, которые он пережил, этим познанием народа и познанием этого состояния несвободы, — это самое страшное, говорит он, на каторге, несвобода, отсутствие свободы, — вот это отсутствие всякой возможности быть писателем. Он это все пережил, и я думаю, что эта книга во многом сделала его каким-то другим.

Есть такой замечательный рассказ у Чехова, называется «Пари». Там человек заключает пари со своим приятелем-богатеем, который ему предлагает, если он выиграет это пари, два миллиона, огромные деньги по тем временам, но для этого ему нужно пятнадцать лет жить в одной комнате, никуда не выходить, его будут обеспечивать, он будет читать все, что он хочет, но жить в полном одиночестве и несвободе и тем самым заработать миллион.

Чехов описывает, как сначала он читает романы, читает разную развлекательную литературу. Потом он бросает это все, читает исторические сочинения, потом он читает сколько-то времени, довольно долго, какие-то философские сочинения. А потом последние несколько лет он читает одну книгу, Евангелие.

Кончается очень интересно этот рассказ. Богатый друг разорился, и в последний день, когда он должен выплатить два миллиона, он решает убить счастливца, входит к нему в комнату и обнаруживает, что его пленник ушел, в последний день ушел, перед тем, как получить деньги, ушел, оставив записку, что он понял, в чем смысл жизни, он не хочет выигрывать это пари. Вот такой интересный, остроумный рассказ Чехова. Человек, который несколько лет читал эту книгу, приходит к какому-то другому пониманию жизни.

Я думаю, что в какой-то мере, конечно, это произошло с Достоевским, и сегодняшние исследователи Достоевского много об этом пишут, о том, что, конечно, Евангелие открыло Достоевскому и какое-то новое понимание жизни, и отразилось практически во всех его сочинениях. Я иногда, может быть, это неправильно, но я говорю о том, что Достоевский всю жизнь писал пятое Евангелие. Вот есть четыре Евангелия, канонических, а Достоевский своими романами создал некое современное пятое Евангелие. И здесь, конечно, много значит, повторяю, и вот это его чтение, и те переживания, о которых я говорил.

Любопытно, что в поздние годы, в 1870-е годы, он подружился с Владимиром Соловьевым, нашим религиозным философом, и он ему говорил, что вы замечательный, умный человек, Владимир Сергеевич, но вам бы цены не было, если бы вы пару лет провели на каторге. Вот такой парадокс: пережитые страдания в конечном счете приносят счастье, в конечном счете дают понимание жизни.

Письмо к Наталье Фонвизиной

Выйдя с каторги, Достоевский пишет письмо к Наталье, той самой Наталье Дмитриевне Фонвизиной, которая благословила его этим Евангелием. Он пишет замечательное письмо, над которым сегодня бьются исследователи Достоевского во всем мире. Это его символ веры, если хотите, вот это письмо к Фонвизиной. Я процитирую его: «Я скажу вам про себя, что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил себе символ веры. Вот этот символ веры, очень прост вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне сказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной».

Конечно, как бы сейчас сказали, круто сказано. Достоевский открывает для себя истину в самой личности Христа. Да, в юности он ушел от того, что было у него в детстве, вот в этом благочестивом русском семействе, как он его называет. Это было его возвращение: это было его возвращение к вере, это было его возвращение к христианству.

Собственно говоря, Достоевский проделал тот путь, который в конечном счете, я так вот думаю и надеюсь, проделывает и должна проделывать и наша цивилизация. Христианская цивилизация по корням своим должна возвращаться, вернуться к своим корням. Вот это произошло с Достоевским, и это потом держало его всю жизнь и составляло, в общем-то, главный нерв его творчества: доказательство не только существования Божьего, но и необходимости Христа в нашем мире. Такова идея Достоевского.

Это, конечно, непросто, и Достоевский это прекрасно понимал. Наш мир слишком далеко ушел от той изначальной, наивной веры, многое утратил, но Достоевский был уверен в том, что другого пути, как возвращения к этим истинам для человечества не существует.

Материалы
  • Достоевская А. Г. Воспоминания. 1846–1917. М., 2015.
  • Викторович В. А. Тайна «незамечательного места» // III Летние чтения в Даровом. Коломна, 2013.
  • Волгин И. Л. Родиться в России. Достоевский и современники: жизнь в документах. М., 1991.
  • Захаров В. Н. Имя автора – Достоевский. Очерк творчества. М., 2013.
  • Евангелие Достоевского: В 2 т. М., 2010.
  • О Достоевском. Творчество Достоевского в русской мысли 1881–1931 годов. Сборник статей. М., 1990.
  • Сараскина Людмила. Достоевский. М., 2011 (серия «Жизнь замечательных людей»).
  • Тихомиров Борис. «...я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком». Статьи и эссе о Достоевском. СПб., 2012.
Галерея (46)
Читать следующую
2. «Бедные люди». Как «маленький человек» делается большим
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше