Дополнительный эпизод
Достоевский как читатель
+
Особенности читательского опыта Ф.М. Достоевского и его значение в литературном творчестве писателя.

«Достоевский — гениальный читатель» — это формула, которую в свое время, в начале 1930-х годов еще, предложил один из замечательных исследователей Достоевского, Альфред Людвигович Бем. Он даже заявил, что вся проблематика Достоевского, цитирую, «уже заложена была в творчестве предшественников». Достоевский — действительно по-своему замечательный читатель. Читал он очень много. Книгочей он был страшный, и он сам об этом многократно писал.

Вот об особенностях его чтения процитирую одно его позднее признание: «…Я любил воображать себя иногда то Периклом, то Марием, то христианином из времен Нерона, то рыцарем на турнире, то Эдуардом Глянденингом из романа «Монастырь» Вальтер Скотта… Развертываю Шиллера и мечтаю… И в Швейцарию хочу бежать, и в Италию, и воображаю перед собой Елисавету, Луизу, Амалию». Чтение, как видите, уже для юного Достоевского — это не созерцание, не пассивный процесс, а какое-то духовное действие, проживание чужой судьбы, описанной великими писателями, проживание ее как своей.

Надо сказать, что, вообще говоря, Достоевский — в этом смысле типичный человек XIX века. Когда в России еще Карамзин, как сказано было, приучил русскую публику к чтению, в русской культуре сформировался особый тип читателя, книгочея, который не просто читает, а вживается в это книжное пространство и делает это книжное пространство своим жизненным опытом. Напомню, такого рода читатель, Татьяна Ларина, описана в известном романе Пушкина: «Себе присвоя чужой восторг, чужую грусть». Точно так же читают у Пушкина в «Барышне-крестьянке», в «Метели» и т.д.

Вот эта особенность Достоевского как читателя проявилась очень рано, еще в детстве, когда он играет, выстраивает вот эти детские игры в Даровом, играет в индейцев, в Робинзона Крузо, то есть прочитанные книги как-то инсценирует, наполняет своим собственным, новым смыслом.

Этот процесс Достоевский потом опишет в «Неточке Незвановой», когда героиня этой повести признается: «Вообразив себя героиней каждого прочитанного мною романа, я тотчас же помещала возле себя свою подругу-княжну, раздвоивала роман на две части, из которых одна, конечно, была создана мною, хотя я обкрадывала беспощадно моих любимых авторов». Вот такое проживание книг, проживание литературных героев.

Если мы почитаем письма Достоевского к брату 1838-1840-х годов, то есть 17-летнего, 20-летнего Достоевского, они буквально пестрят названиями книг, писательскими именами, от Гомера до Бальзака, и по ним можно составить, я бы сказал, своего рода каталог библиотеки начинающего гения. Любопытно, что Достоевский читает не только до того как он становится писателем, но когда он становится писателем, чтение становится еще, я бы сказал, более актуализированным. Скажем, Григорович вспоминает, что, когда Достоевский работал над «Бедными людьми», он, цитирую Григоровича, «как только переставал писать, в его руках немедленно появлялась книга».

Сам Достоевский пишет к брату в 1845 году: «Ты, может быть, хочешь знать, чем я занимаюсь, когда не пишу, — читаю. Я страшно читаю, и чтение странно действует на меня. Что-нибудь, давно перечитанное, прочитываю вновь и как будто напрягусь новыми силами, вникаю во все, отчетливо понимаю и сам извлекаю умение создавать». Из чтения он извлекает умение создавать. Это для Достоевского творческий процесс. Современные исследователи психологии чтения и социологии чтения говорят о том, что чтение действительно есть творчество. Когда человек читает, он как бы творит самого себя.

На примере Достоевского это особенно хорошо видно, и для него книги — это вот такая подзарядка. Он из книг, прочитанных книг, извлекает не только какой-то смысл. Он извлекает творческое начало. Он начинает продолжать эти книги, он начинает их развивать, или принимая, скажем, если вспомнить «Идиот» и письмо автора к племяннице, Сонечке Ивановой, когда он говорит о «Дон Кихоте» и «Записках Пиквикского клуба», то есть он как бы развивает вот эти книги, или он может отталкиваться от каких-то произведений.

Когда он в «Бесах» создает образ старца Тихона, он пишет в одном из писем: «Это не Костанжогло-с и не немец в «Обломове» [он, видимо, забыл имя Штольца], и не Лопухины, не Рахметовы», положительные герои Чернышевского, то есть мой герой будет другим. Достоевскому здесь очень важно оттолкнуться от предшественников. Или, когда он пишет «Житие великого грешника», он замечает, что этот герой в детстве — это совсем не такой герой, не такой тип, как отпрыск графского дома в «Детстве» Толстого. Достоевский ориентируется на предшественников, не только создавая характеры героев, но и решая какие-то стилевые задачи. Скажем, он планирует: «сухость рассказа иногда до Жиль-Блаза», или «писать а-ля Пушкин», или: «Как в повестях Белкина важнее всего сам Белкин, так и тут прежде всего обрисовывается Подросток» (это о романе «Подросток»).

Интересно, что вот это взаимодействие с чужим опытом Достоевский самоиронически называет в одном месте «обкрадыванием». Можно найти параллель этому выражению у замечательного писателя-романтика Шарля Нодье. У него есть труд «Читайте старые книги». Он говорит о том, что есть так называемый оправданный плагиат, когда происходит не обкрадывание в чистом виде, так сказать, или, как Достоевский выражался, не клейка по чужим образцам, а творческое восприятие и творческое продолжение.

Собственно, вот эту мысль мы находим у любимого писателя Достоевского Шиллера в «Памятках». Процитирую в переводе Эткинда: «Ты, подражатель, творишь лишь в пределах готовых творений. Гения творческий дух зрит и в твореньях — руду», то есть восприятие предшественников, как некоей руды, из которой можно выплавить новый металл. Один из исследователей Достоевского американец Виктор Террас, в книге «The Young Dostoevsky» («Юный Достоевский») даже довел эту мысль до крайности. Он пишет: «Достоевский может служить иллюстрацией тезиса Мальро, утверждавшего, что великое искусство развивается не из жизни, а из самого искусства». Я думаю, что в этом есть какая-то часть истины, конечно, потому что великое искусство развивается и из жизни, и из самого искусства. Но вот эта восприимчивость Достоевского к чужому опыту, вообще говоря, характерна именно для русской культуры.

Вспомним Пушкина и его литературные опыты, которые, как правило, почти всегда вырастают из опыта европейской литературы, европейской культуры. Вот это качество Достоевского, способность вживаться в чужой литературный опыт, сказалось в том, как он, по воспоминаниям современников, читал, по-своему читал произведения предшественников.  В 40-х годах XIX века и особенно в 1860-е, 1870-е годы становятся очень популярными публичные чтения, когда писатели выступали как артисты, когда они читали и свои произведения, и произведения других авторов. Так вот, Достоевский в 1840-е годы, по воспоминаниям Милюкова, однажды прочел в кружке петрашевцев оду Державина «Властителям и судиям». И Милюков пишет: «Он сделал это с такою силою, что всех увлек и поднял в общем мнении певца Фелицы». Сохранились подобного рода воспоминания о том, как Достоевский читал Пушкина, Лермонтова, Некрасова. Особенно потрясающе он читал пушкинского «Пророка». Он читал не как артист. Он действительно вживался в произведение, вкладывал свою душу и чужое произведение делал своим.

По этому поводу можно вспомнить Паскаля, который как-то заметил: «Во мне, а не в писаниях Монтеня содержится все, что я в них вычитываю». Правда, я думаю, что Достоевский, наверное, никогда бы так не сказал, потому что он интерпретирует, прочитывает чужие произведения, находя в них свое, но находя в них то, что в них все-таки есть, некое зерно, которое он потом может развернуть.

Ну вот один пример. Еще в 1860-е годы он начинает интерпретировать Пушкина, особенно «Евгения Онегина», и интерпретирует так, что он как бы договаривает то, что в романе Пушкина еще не развернуто. В частности, он говорит уже тогда, а потом и в «Пушкинской речи», о духовном скитальчестве Онегина. Достоевский по этому поводу представляет такой воображаемый разговор со знатоками Пушкина. Процитирую: «Да с какой стати вы находите это все в Онегине? — прерывают нас ученые. — Разве это в нем есть? — А как же? Разумеется, есть…». Вот мне кажется, это здесь главное слово – «есть». Достоевский, используя современную терминологию, не вычитывал что-то свое у других авторов, а он прочитывал и часто прочитывал то, что другие не замечали, иногда не замечали даже сами авторы.

Интересно, что Достоевский уже как критик таким образом прочитывает не только произведения писателей второго ряда, как бы за них дописывая, открывая возможности, которые они не использовали, но он таким же образом интерпретирует Тургенева, Лескова, Толстого, Гончарова, Некрасова, Писемского, наконец. Он не соглашается с центральным эпизодом романа А.Ф. Писемского «Тысяча душ» и предлагает по-своему написать этот эпизод, и я бы сказал, что у него это получается даже интереснее, чем у самого автора. Хотя он действует как бы в логике самого характера, но наделяет этого героя более тонкой психологией, чем у самого Писемского.

Вот такая особенность, такая способность Достоевского находить в чужом свое и развивать то, что сказали другие, — я бы сказал, что это дар, который, может быть, лежит в основании, в фундаменте всего его творчества. Он является как бы продолжателем и русской, и всей мировой литературы.

Если почитать его письма к брату (я уже говорил об этом), мы найдем там практически всех наиболее известных классиков европейской литературы, которых Достоевский прочитал и по-своему пережил в юности. Гений Достоевского в этом смысле — это некое завершение, разрешение тех узлов, которые накопились в мировой литературе. И в этом смысле я возвращаюсь к формуле Бема: «Достоевский — гениальный читатель».

Материалы
  • Бем А. Л. Достоевский – гениальный читатель // О Достоевском: Сборник статей под ред. А. Л. Бема: 1929/1933/1936. М., 2007.
  • Белнап Р. Л. Творчество как трансформация (Достоевский и оригинальность) // Вопросы литературы. 1988, № 1.
  • Библиотека Ф. М. Достоевского: Опыт реконструкции. Научное описание / Отв. ред. Н. Ф. Буданова. СПб., 2005.
  • Что и как читали русские классики? (От круга чтения к стратегиям письма): Коллективная монография / Н. Ю. Грякалова, С. А. Кибальник, С. Д. Титаренко, Б. Н. Тихомиров, В. В. Филичева. СПб., 2017.
Галерея (16)
Читать следующую
2. Достоевский как переводчик
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше