5
/15
Комическая проза. «Дядюшкин сон», «Село Степанчиково и его обитатели»
Комические произведения Достоевского, написанные после возвращения с каторги.

Два характера в комическом романе

Сегодня у нас пойдет речь о двух произведениях Достоевского, с которых он начал возвращение в литературу после каторги. Это «Дядюшкин сон» и «Село Степанчиково». По существу, главным, конечно, здесь является вот эта повесть «Село Степанчиково», а «Дядюшкин сон» — это некий такой эпизод, который отпочковался от главного произведения и составил отдельную вещь. Что интересно, Достоевский в частном письме, когда «Село Степанчиково» уже написано, такое резюме дает своей работе: «Этот роман, конечно, имеет величайшие недостатки, но в чем я уверен, как в аксиоме, это то, что это лучшее мое произведение. Я писал его два года (с перерывом в середине «Дядюшкина сна»). И тут положил я мою душу, мою плоть и кровь». И своим открытием в «Селе Степанчикове» Достоевский считал, процитирую, «два огромных типических характера … характеров вполне русских и плохо до сих пор указанных русской литературой».

Что это за два характера? Это Фома Фомич Опискин, прошу любить и жаловать, и полковник Егор Ильич Ростанев. Один — как бы наследник господина Голядкина из «Двойника», а другой — наследник Мечтателя из «Белых ночей». И Достоевский в этом новом своем произведении, выйдя с каторги, свел вместе двух, по существу, главных своих героев, они нигде еще не сходились у него, свел их вместе на одной территории, и получилась очень любопытная и очень эксцентрическая вещь, когда эти два героя сошлись вместе.

Вот эгоист, самовлюбленный тиран Фома Фомич и рядом полковник Ростанев, о котором сказано, что «это был один из тех благороднейших и целомудренных сердцем людей, которые даже стыдятся предположить в другом человеке дурное… и живут, таким образом, постоянно в идеальном мире… Жертвовать собою интересам других — их призвание». И вот такой человек, который постоянно готов жертвовать собой, встречается с человеком, который, напротив, любит от других принимать жертвы, и возникает любопытная коллизия.

Достоевский, по существу, создал юмористическое произведение. Вот эта коллизия — она смешная, и сам Достоевский называет это комическим романом. Вообще любопытно: выйдя с каторги, пережив четырехлетнее страдание, Достоевский юморит, Достоевский пишет комический роман. Исследователи по-разному это объясняют. Некоторые говорят о том, что ну вот, Достоевскому нужно было войти в литературу, а с серьезным произведением это было сделать трудно, поэтому он написал два таких смешных произведения, для того чтобы вернуть себе читателей.

На самом деле, конечно, мы видим, что Достоевский обращался к юмористическим произведениям и до каторги. Можно припомнить: «Чужая жена и муж под кроватью», «Роман в девяти письмах», в значительной мере «Господин Прохарчин» и «Ползунков», так что вот эта стезя юмориста уже была им проложена. Может быть, для кого-то покажется странным, что Достоевский, трагический писатель, — и вдруг юмор. На самом деле это, конечно, не так. Я прибегну к словам несомненных авторитетов в сфере литературы. Вот Томас Манн назвал Достоевского «великий юморист». И даже Владимир Набоков, которого раздражал высокий идеологизм Достоевского, признавал его, цитирую, «непревзойденный юмор».

Интересно, что после каторги это не единственные юмористические произведения Достоевского. Потом был «Крокодил», «Скверный анекдот», «Бобок». Это серия такого очень странного, как бы сказали сегодня, амбивалентного юмора, юмор проникает и в его большие трагические романы. Тут я задумываюсь, а вообще есть ли какой-нибудь русский писатель из великих, который был бы лишен чувства юмора.

Специфика русского смеха и юмор Достоевского

Начало в XIX веке, конечно, всему положил Гоголь, и Достоевский очень хорошо о нем сказал, что равного ему по силе смеха нет вообще в мировой литературе. Ну и сам Достоевский во многом, конечно, как юморист исходил из гоголевских традиций. Гоголь действительно вполне овладел стихией смеха, а за ним, если припомнить, выстраиваются и другие гении русского смеха:  Щедрин, Чехов, Булгаков, Зощенко, Ильф-Петров. И поневоле возникает вопрос, а в чем, собственно, специфика русского смеха. Есть, мы говорим, английский юмор, есть Свифт и Стерн, есть французский юмор, есть Рабле и Вольтер. Особенность юмора, очевидно, любого народа происходит из каких-то свойств национального характера.

И если обратиться к особенностям русского юмора, то, пожалуй, самую точную и краткую характеристику дал Пушкин в своей статье о баснях Крылова. Процитирую эту замечательную характеристику, которую мы будем использовать: «Отличительная черта, — говорит Пушкин, — в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться». Вот все эти три качества — лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться — я постараюсь показать у Достоевского.

Для начала возьмем, например, такой мрачный, трагический роман «Преступление и наказание». Нас поневоле привлекает здесь добродушная насмешливость Разумихина, язвительная насмешливость Порфирия Петровича, циническая насмешливость Свидригайлова, да и сам Раскольников бывает насмешлив в разговорах с Порфирием, Свидригайловым, Разумихиным. Насмешлив и сам автор-повествователь. Вспомним хотя бы изображение петербургских немок в этом романе — Лавиза Ивановна и Амалия Ивановна (чуть не все немки у него Ивановны). Или, скажем, разговор двух уличных проституток о нравственности в их профессии, забавный разговор.

Но насмешливой оказывается и смерть Свидригайлова (я перехожу к специфике юмора Достоевского), также насмешливый характер приобретает сцена, когда Раскольников по наущению Сони идет на площадь, чтобы сказать народу о своем преступлении. «Хлынули слезы», он «поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю» — какой пафос! Но вот послушайте голоса из толпы при этом: «Это он в Иерусалим идет, братцы, с родиной прощается, столичный город Санкт-Петербург и его грунт лобызает».

А вот балаганная толпа в «Идиоте», в трагической развязке романа, да и сами герои дают основания для насмешливости автора. Генерал Епанчин «так боялся своей супруги, что даже любил ее». Семья — святое дело, а Достоевский насмешничает. Ну, это еще для него не предел. Вот в «Бесах» Степан Трофимович Верховенский — это шедевр, пожалуй, юмористики Достоевского. Посмотрите, над чем мы смеемся вместе с автором: «Он раза по три и по четыре в год регулярно впадал в так называемую «гражданскую скорбь»… Впоследствии он стал впадать и в шампанское». Видите, как здесь кривляется вот это слово «впадать», в гражданскую скорбь и в шампанское.

Или вот тот же Степан Трофимович, как сказано о нем, «простоял более двадцати лет, так сказать, «воплощенной укоризной» пред отчизной». Цитируется стихотворение известное Некрасова: «Воплощенной укоризною, // Ты стоял перед отчизною,// Либерал-идеалист». Продолжает хроникер: Степан Трофимович «стоять уставал и частенько полеживал на боку. Но хотя и на боку, а воплощенность укоризны сохранялась и в лежачем положении, тем более что для губернии было и того достаточно». А потом, когда Степан Трофимович садился играть в ералаш (карточная игра), он сопровождал эту игру такими фразами: «Кто разбил мою деятельность и обратил ее в ералаш? Э, погибай, Россия!» и он осанисто козырял с червей». Как будто Фома Фомич Опискин забрел в этот будущий шедевр Достоевского.

Ну и посмотрите, а над чем, собственно, мы смеемся. Мы смеемся над гражданскими добродетелями, правда, когда они становятся показными. Или вот «Братья Карамазовы»: что было бы с великим философским романом Достоевского, если бы его покинули эскапады язвительной и циничной юмористики Федора Павловича Карамазова, который смеется, обратите внимание, над самыми святыми вещами, над верой в Бога, например? А его выпады потом подхватывает черт. Конечно, черт – великий юморист у Достоевского.

Итак, над чем смеемся, над чем смеется Достоевский? Уже в «Селе Степанчикове», возвращаясь вот к этому комическому роману Достоевского, мы замечаем, что и здесь Достоевский иногда лихо пародирует даже священные тексты. К примеру, из Нового Завета мы узнаем, что апостолы после снисхождения на них Святого Духа заговорили на иностранных языках. А вот что говорит господин Бахчеев в «Селе Степанчикове»: «А по-моему, графин водки выпил — вот и заговорил на всех языках». Вы посмотрите, смех Достоевского (карнавальный, по определению М. М. Бахтина) не знает ограничений. Запомним это качество, мы к нему еще вернемся. Он ничего не боится, этот смех, ничего и никого не щадит.

Дважды Тартюф

Обычно к «Селу Степанчикову» подбирают прецедентный текст: это «Тартюф» Мольера. Действительно, святоша Тартюф влезает в доверие Оргона и его матушки, и они ослеплены его добродетелями, его пророчествами, речами блюстителя нравственности, но лицемерного, конечно. Вообще вот эта схема, она сохраняется в «Селе Степанчикове», но обращаю внимание, что русский Тартюф, Фома Фомич Опискин, пошел гораздо дальше. Дело в том, что Тартюф у Мольера, собственно говоря, — просто лицемер и обманщик, который обманывает своих клиентов, так сказать, из каких-то корыстных целей, а вот Фома Фомич у Достоевского — он даже бескорыстен. Там есть эпизод, когда Ростанев ему дает 15 тысяч, очень большая сумма, и он отказывается, он оскорблен этим, он почти бескорыстен, он преследует какие-то другие, более высокие цели.

И проповеди Фомы замечательные сами по себе, и эти проповеди, вы знаете, они не лишены своего пафоса и, может быть, своей истины. Например, процитирую: «Умерьте страсти, побеждайте себя. Если хочешь победить весь мир — победи себя!» А ведь правильно. Почему бы нет? Или вот, скажем, его поучение помещику: «Трудиться, трудиться обязан помещик». Ну а кто ж поспорит? Конечно, обязан. Или к слугам его обращение: «К вам теперь обращаюсь, домашние, любите господ ваших и исполняйте волю их подобострастно и с кротостью».

Исследователи давно заметили, начиная с Юрия Николаевича Тынянова, что здесь слог Гоголя, слог «Выбранных мест из переписки с друзьями», но ведь сам-то Гоголь ориентировался на евангельское слово, так что у Достоевского через Гоголя евангельским слогом овладел Фома Фомич Опискин. Каково! Евангельское слово в устах фарисея. Ну и отдельные воззвания Фомы Фомича. Вот, например: «Сохраните леса: ибо леса сохраняют влажность на поверхности земли». Слушайте, так это же идея самого Достоевского. Он не один раз выступал в защиту лесов, истребляемых уже тогда. Фома Фомич ведь говорит правильные вещи, но, говоря правильные вещи, он становится на пьедестал: «Я на то послан самим Богом, чтоб изобличить весь мир в его пакостях!» — говорит он по поводу Ростанева и его любви к гувернантке. Занесло Фому Фомича. Но ведь он и вправду поверил в свое пророческое предназначение. Это уж, конечно, не Тартюф, или это дважды Тартюф.

Ежевикин, один из его слушателей, говорит: «А он ведь из добродетели, от излишнего жару так наговорил-с». А другой слушатель, Мизинчиков, замечает, что Фома Фомич — поэт. Это на самом деле так, и поэтому его заносит. «Село Степанчиково», мне кажется, обнажает перед нами главнейший из художественных приемов Достоевского как юмориста. Я бы назвал этот прием «возведение к абсурду». Есть такой прием в риторике. Хороша, может быть, даже свята идея, но в устах самозванца она превращается в свою противоположность, в нелепость.

Фома Фомич — самозванец не потому только, что он по сути приживальщик, а теперь вдруг стал царем и пророком в одном лице. Он самозванец, потому что абсолютно лишен нравственного права поучать других. И смех Достоевского здесь держится на сведении к абсурду: деспотизм Фомы доведен до абсурда. Бахчеев о нем говорит: «Да Фома велел раз быть вместо четверга середе, так они там, все до единого, четверг середой почитали. «Не хочу, чтоб был четверг, а будь середа!»». Вот так. Интересно, что Опискина очень любили играть замечательные русские актеры, начиная с Москвина, знаменитый спектакль 1917 года, потом Ильинский, Грибов, Юрский, Лебедев, Дуров.

И посмотрите, какие великие претензии у этого проповедника нравственности и святости, Фомы Опискина: «Я хочу любить, любить человека, — кричал Фома, — а мне не дают человека… Я кричу: дайте мне человека, чтоб я мог любить его, а мне суют Фалалея! Почему я не люблю человечества? Потому что всё, что ни есть на свете, — Фалалей или похоже на Фалалея! Я не хочу Фалалея». Смотрите, какой высокий слог. А в чем, собственно, смысл-то? То есть: я ищу идеала, — говорит Фома Фомич, — а его нет на этой грешной земле. Фоме, в общем-то, и в голову не приходит начать хотя бы с самого себя.

Над чем мы смеемся, следя за грандиозно-гротесковыми подвигами Фомы Фомича Опискина? Какой смысл несет эта фигура на грани фантасмагории? В самом начале повествователь нас предупреждает: «Предупреждаю заранее: Фома Фомич есть олицетворение самолюбия самого безграничного, самолюбия загноившегося и выдавливающего из себя зависть и яд при каждой чужой удаче».

Тиранство бывших рабов и «золотой фрак»

И рассказчик задается очень достоевским вопросом по поводу Фомы Фомича: «А откуда берется такое [феерическое] самолюбие? Как зарождается оно, при таком полном ничтожестве, в таких жалких людях, которые, уже по социальному положению своему, обязаны знать свое место?» — говорит повествователь. «Может быть, Фома Фомич, — предполагает он, — исключение из правил?» «Но позвольте, — обращается к нам уже рассказчик, — а уверены ли вы в ваших шутах и приживальщиках, что они уже совершенно отказались от всякого самолюбия? А кто знает, может быть, в некоторых из этих униженных судьбой скитальцев, ваших шутов и юродивых, самолюбие не только не проходит от унижения, но даже еще более распаляется именно от этого самого унижения, от юродства и шутовства, от прихлебательства, подчиненности и безличности. Кто знает, может быть, это безобразно вырастающее самолюбие есть только ложное, первоначально извращенное чувство собственного достоинства…». Ну вот вам привет от господина Голядкина: чувство собственного достоинства, которое превращается в безобразное самолюбие. Наверстал-таки Фома Фомич свое прошлое приживальщика, и, как говорит повествователь замечательную фразу по этому поводу, «низкая душа, выйдя из-под гнета, сама гнетет».

Вот оно: «выйдя из-под гнета, сама гнетет». Фому угнетали, и он тотчас же ощутил потребность сам угнетать, над ним посмеялись — и он сам стал над другими ломаться, и поэтому он тиранствует без меры. Посмотрите, как оно в действительности-то. В исторической реальности самые жестокие тираны выходят из тех, кто прежде, может быть, еще даже в детстве, испытал на себе давление злой воли, а в перевернувшихся обстоятельствах стали еще злее давить других. Таков феномен Ивана Грозного или, скажем, глумливых палачей сталинского лихолетья, вышедших, что называется, из низов. Далеко Достоевский может повести нас в понимании и истории, и современности, вот в этой анатомии, я бы сказал, тиранства бывших рабов.

Я уже упоминал, что, по мнению Тынянова, «Село Степанчиково» — это своеобразная пародия на гоголевские «Выбранные места из переписки с друзьями», и с этим трудно поспорить, хотя, конечно, надо иметь в виду, что «Выбранные места» Достоевский в целом принимал как необходимый акт возвращения к христианству, но проповедь Гоголя все-таки отдавала для него фальшивым самозванством, и поэтому в речах Фомы Фомича мы чувствуем интонации гоголевской книги. И сам Достоевский об этом размышляет уже позднее, возвращается к этому и говорит об этой странной, по-своему замечательной книге, «Выбранные места из переписки с друзьями». Он говорит: «Заволакиваться в облака величия (тон Гоголя в «Переписке с друзьями») — есть неискренность». Или в другом месте: «Что ж это за сила, которая заставляет даже честного, серьезного человека так врать и паясничать, да еще в своем завещании».

Кстати, сам Гоголь признавал в письме к Александре Осиповне Россет: «Доныне горю от стыда, вспоминая, как заносчиво выразился во многих местах, почти а-ля Хлестаков». Достоевский это называет «золотой фрак»: «Гоголь надел золотой фрак», есть у него такое выражение, то есть золотой фрак самозванства. Но ведь была, значит, какая-то сила, вот о чем говорит Достоевский. Что ж это за сила тщеславная, которая подмяла самого Гоголя? Гений смеха не сумел посмеяться над собой, как он устами городничего советовал зрителям со сцены «Ревизора», а сам не смог.

«Этот герой мне несколько сродни»

И вот теперь с этими мыслями и наблюдениями обратимся к Достоевскому и к его «Селу Степанчикову». 18 января 1856 года пишет он Аполлону Майкову (для меня это очень важное признание, которое дает какой-то ключ к этому комическому роману): «Я шутя начал, — пишет он, — комедию и шутя вызвал столько комической обстановки, столько комических лиц и так понравился мне мой герой, что я бросил форму комедии … для удовольствия как можно дольше следить за приключениями моего нового героя и самому хохотать над ним». И дальше: «Этот герой мне несколько сродни. Короче, я пишу комический роман». Хохотал и удлинял… Кстати говоря, есть, конечно, длинноты в «Селе Степанчикове». Достоевский очень долго над ним работал. Кажется, ни над каким больше произведением он так долго не работал. И, видимо, ему доставляло какое-то особенное удовольствие высмеивать своего героя.

Но вы посмотрите: «Этот герой мне несколько сродни». А в чем, собственно, сродни? Фома Фомич тоже литератор, что-то пишет, в итоге, правда, пшик. Достоевский, кстати, очень боялся, что его возвращение в литературу кончится пшиком, так что вот тут какой-то страх сказался, видимо, его собственный. Ну и литература для Фомы Фомича — это, собственно, еще одна сфера унижения, которую он прошел. Процитируем: «Он был когда-то литератором и был огорчен и не признан; а литература способна загубить и не одного Фому Фомича — разумеется, непризнанная. …Может быть, и на других карьерах он получал одни только щелчки вместо жалованья или что-нибудь того хуже».

Вы посмотрите, как здесь отзывается судьба самого Достоевского, раннего Достоевского, после взлета «Бедных людей» опущенного, так сказать, и осмеянного и тоже огорченного. Вот это слово замечательно здесь стоит. А Фома Фомич, сказано, «сотворил романчик».

Ну и еще одна автобиографическая параллель. Намекается в одном месте, что Фома Фомич «примкнул к той огромной фаланге огорченных, из которой выходят потом все юродивые, все скитальцы и странники». «Фаланга огорченных» — это что за фаланга? Огорченных реальностью, да? И еще один намек помогает понять, в какую сторону нам думать: «За правду, говорит, где-то там пострадал, в сорок не в нашем году», — говорит один герой о Фоме Фомиче. Смотрите, сколько биографических подсказок, которые наводят нас на то, что Фома Фомич действительно несколько сродни самому автору. Эти подсказки исследователями повести уже были обозначены. Здесь можно назвать работы Мостовской, Кибальника, Алекина. Но вот что интересно: в этих работах, в основном, акцент делается на внешних биографических параллелях между судьбой Опискина и Достоевского, а я бы хотел увидеть — и мне кажется, это есть — внутренние параллели. Что я имею в виду?

Вот сказано о Фоме Фомиче, что «змея литературного самолюбия жалит иногда глубоко и неизлечимо». Это заход, и глубинный уже заход автора на самого себя. О Фоме же читаем в романе: «с того времени, я думаю, и развилась в нем эта уродливая хвастливость [вот со времен его литераторства], эта жажда похвал и отличий, поклонений и удивлений. …Только чтобы первенствовать…» Теперь давайте сравним. Вот 1 апреля 1846 года Достоевский пишет брату, признается честно и откровенно: «У меня есть ужасный порок: неограниченное самолюбие и честолюбие».

И в этом же письме, буквально через несколько строк, как будто и не каялся только что, пишет: «Первенство остается за мною покамест и надеюсь, что навсегда». Или вот еще одно письмо к брату. Он описывает, как за ним ухаживают читатели, в том числе из высшего света: «Всюду почтение неимоверное, любопытство насчет меня страшное… Князь Одоевский просит меня осчастливить его своим посещением, а граф Соллогуб рвет на себе волосы от отчаяния: Кто этот Достоевский? Где мне достать Достоевского?» И так пренебрежительно уже сам Достоевский: «аристократишка теперь становится на ходули», добиваясь встречи.

Вот это стремление к первенству и хвастовство юного Достоевского («Я не могу даже раскрыть рта, чтобы во всех углах повторяли, что Достоевский то-то сказал…») — явная параллель, конечно, к Фоме Фомичу. Но вы знаете, автобиографизм «Села Степанчикова» имеет силу и в момент написания этого произведения, а не только как воспоминание о прежних грехах. Вот письмо к брату в январе-феврале 1854 года из Омска, сразу же по выходе из каторги, где Федор Михайлович говорит о своих отношениях с симпатизировавшими ему каторжанами: «А между тем характер мой испортился; я был с ними капризен, нетерпелив. Они уважали состояние моего духа и переносили всё безропотно». «Я был капризен, а они переносили всё безропотно» — так ведь это ситуация Фомы Фомича и полковника Ростанева!

А вот в письме к Наталье Дмитриевне Фонвизиной тогда же он признается, что в остроге, цитирую, «были и у меня такие минуты, когда я ненавидел всякого встречного, правого и виноватого, и смотрел на них, как на воров, которые крали у меня жизнь безнаказанно. Самое несносное несчастье — это когда делаешься несправедлив, зол, гадок, сознаешь всё это, упрекаешь себя даже, а не можешь себя пересилить. Я это испытал». И дальше замечательное признание в этом письме Фонвизиной: «Я в каком-то ожидании чего-то; я как будто всё еще болен теперь, и кажется мне, что со мной в скором, очень скором времени должно случиться что-то решительное, что я приближаюсь к кризису всей моей жизни…».

Собственно говоря, «Село Степанчиково» хорошо бы прочитать не только как пародию на Гоголя, на «Выбранные места», вслед за Тыняновым, или как пародию на утопический социализм, вслед за Сергеем Акимовичем Кибальником, хотя вполне возможно, конечно, там есть и то и другое, но есть и нечто третье, не менее значительное: через смех преодоление собственного душевного кризиса, одоление в себе бездны эгоизма, высокомерия и мщения за свои страдания человечеству, на что дважды повествователь указывает по поводу Фомы Фомича Опискина. Достоевский, кажется, в этом образе разделался с собственным подпольем, с собственным тиранством. В романе «Подросток» он признается: «Кончив записки и дописав последнюю строчку, я почувствовал, что перевоспитал себя самого именно процессом припоминания и записывания».

Дать урок Мозглякову

Любопытно с этой точки зрения посмотреть также на «Дядюшкин сон», который отпочковался от «Села Степанчикова», а именно на любопытного персонажа с такой говорящей и довольно отвратительной фамилией Мозгляков в «Дядюшкином сне». Марья Александровна предлагает ему некий проект: принести себя в жертву интересам возлюбленной. Конечно, с ее стороны это обман, но кто знает, как отнеслась бы к Мозглякову Зина, если бы он действительно проявил такое великодушие.

Обращаю ваше внимание, что в романе «Идиот» есть похожая ситуация, когда Ганечка добивается Аглаи, и она сама же говорит Мышкину, что вот если бы он пожертвовал своим эгоизмом, то она, может быть, ему бы не отказала, но Ганечка мелко плавает, Ганечка начал торговаться, боясь продешевить.

Достоевский оказался по жизни в ситуации Мозглякова, в любовном треугольнике, связанном с его первой любовью, первой женой Марией Дмитриевной Исаевой, и он в этой ситуации нашел в себе силы встать над собственным эгоизмом. Он стал хлопотать за собственного соперника, собственно говоря, вот что и предлагалось Мозглякову и что потом Достоевский реализует в своем следующем романе, «Униженные и оскорбленные», так что это не выдумка Достоевского, это действительно было с ним самим. Он, по существу, как бы пошел по пути своего Мечтателя из «Белых ночей» и чем в конечном счете не проиграл, в отличие от Мозглякова. Благородство души может быть вознаграждено, во всяком случае, оценено женщиной: таков урок Мозглякову. И Достоевский, по существу, вложил в этого героя всё то мозгляковское, мелко-себялюбивое, что было в нем самом, и избавился от «мозгляковщины», нарисовав катастрофу этого героя и посмеявшись над ним, а по существу, получается, посмеявшись над самим собой.

Если говорить о смехе Достоевского, то вот особенность, которая отличает его от Гоголя: способность посмеяться над самим собой, о чем мы находим свидетельства и в мемуарной литературе. Иногда это коробило современников, например, Анну Григорьевну, когда ей не очень нравилось, что муж, подшучивая над собой, разыгрывал из себя смешного старикашку из «Дядюшкиного сна». Ну и можно еще вспомнить, как в письме к Анне Григорьевне он подписывается «Твой вечный муж», тем самым себя ставя в положение своего осмеянного героя (рассказ «Вечный муж»).

Достоевский мог разыгрывать из себя кого-то другого, и эта его игра иногда приводила в недоумение современников, иногда они готовы были поверить и принять всерьез его игру. Самый известный эпизод — это когда Тургенев и Страхов приняли всерьез провокативную игру Достоевского в Ставрогина. Как говорится об одном герое «Села Степанчикова» – о Ежевикине: «он карикатурил из себя самого подлого, самого низкопоклонного льстеца». «Карикатурил из себя самого». Ради чего?

Достоевский, конечно, это делает ради некоего очищения, и для него «Село Степанчиково» и «Дядюшкин сон» — это не только литературные произведения, а это еще и путь выхода из того душевного кризиса, о котором он говорил в письме к Фонвизиной, и путь преодоления собственной мелкости, эгоизма и каких-то черт, которые он осмеял в Фоме Фомиче Опискине.

Острый язык деревни и каторги

И еще об одной вещи я не могу не сказать. «Село Степанчиково» — это новое открытие Достоевского в сфере языка, и это тоже некий фундамент его разящего юмора и самоиронии. Ну чего стоит, например, выражение, которое мы здесь находим, «нравственные кукиши»?

Откуда этот юморной язык Достоевского? Я думаю, что в значительной степени, конечно, от семьи, от родителей. Например, в переписке родителей мы встречаем юмористические выпады папеньки. Он пишет: «Душа вскочила в свою перегородочку». Я думаю, что в Даровом, в деревне, Достоевский также погрузился в атмосферу народного языка и народного юмора. Тех, кто интересуется, можно отослать к воспоминаниям брата Андрея, который записывал всякие высказывания мужичков Дарового (ждем нового издания этих воспоминаний, где более полно будут отражены эти записи), это фиксация вот той языковой среды, в которую Достоевский окунулся в детстве.

Но, возвращаясь к «Селу Степанчикову», надо сказать, что все-таки эта вещь, так же, как и «Дядюшкин сон», написана по выходе из каторги. И я думаю, что вот этот исключительный, оригинальный и национальный по духу юмор Достоевского окончательно выковался, конечно, на каторге, в общении с русским мужиком, с насмешливым русским мужиком. Есть настоящий памятник, который Достоевский оставил, — это его Сибирская тетрадь. Он записывал в нее то, что услышал на каторге, всякие словечки, выражения. И вы знаете, основной дух этих народных словечек, которые он записал, как раз передает то, о чем говорил Пушкин: насмешливость русского человека и живописный способ выражаться. И «Село Степанчиково» переполнено словечками, которые он услышал на каторге. Приведу примеры, чтобы не быть голословным.

Там есть сцена, где мастеровой, один эпизодический герой, говорит о своем приятеле, выпившем человеке: «Глаза-то еще с третьёва дня успел переменить». Или о нем же: «Спрятали [вот этого алкаша спрятали]. Хозяину сказали: заболел, «запасные, дескать, колотья у нас проявились»» — «запасные колотья»! Или, скажем, другой мастеровой шутит уже в адрес помещика: «помещик ты небольшой; всего-то у тебя два снетка по оброку в Ладожском озере ходят». Или: «Лежи себе на печи, на дворянской вакансии». Или еще такое выражение: «языком колотить». Или: «надулся, как мышь на крупу». Или: «с барышнями в мазурке лимонничать, с чужими женами апельсинничать». Кстати, это выражение потом услышит Раскольников в «Преступлении и наказании». Вот тот самый живописный способ выражаться, возвращаясь к этому определению Пушкина, — это, конечно, та школа народного языка и народного юмора, которую Достоевский прошел на каторге. Это оказалась для него как для писателя удивительная школа, но о школе каторги в следующей нашей лекции.

Материалы
  • Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского (любое издание).
  • Тынянов Ю. Н. Достоевский и Гоголь: К теории пародии // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.
  • Кибальник С. А. Проблемы интертекстуальной поэтики Достоевского. СПб., 2013.
  • Викторович В. Казус Мозглякова: Повесть Ф. М. Достоевского «Дядюшкин сон» в литературном и биографическом контексте // Острова любви БорФеда: Сборник к 90-летию Бориса Федоровича Егорова. СПб., 2016.
Галерея (34)
Читать следующую
6. «Записки из Мертвого Дома». Начало русской лагерной прозы
← Читать предыдущую
или
E-mail
Пароль
Подтвердите пароль

Оглавление
Дальше